Лавровый рай.

Глава 2.

Глава 2.

Розовый ад и запах долга
Камилла стояла посреди маленькой гостиничной комнаты, среди рюшек, кружев и своей собственной внезапной славы — в виде сломанного «букета», который валялся на полу, как побитая птица. Её сердце всё ещё стучало быстро, но уже ровно, без паники. То состояние, когда ты понимаешь: ты только что сделала что-то невозможное, и мир не рухнул. Не убил тебя. Не наказал. Наоборот — будто присмотрелся к тебе внимательнее.
Мать прижимала ладони к груди — не драматично, не театрально, а по-настоящему, как делают женщины, которые пережили много тихих бед и научились держать лицо. Отец стоял у двери, и в его взгляде было то редкое мужское удовлетворение, которое не нуждается в объятиях и словам: «Вот теперь ты не пропадёшь». Рыжая женщина — та, что втащила Камиллу со склада и орала так, будто кормит своим голосом весь порт, — выглядела так, словно её только что обворовали.
— Ты… ты… — выдохнула она, глядя на Камиллу с такой смесью злости и растерянности, что это было почти смешно. — Ты опозорила нас! Ты опозорила…
— Кого? — спокойно спросила Камилла и почувствовала, как внутри поднимается знакомая волна: не истерика, а холодное раздражение профессионала, которому мешают работать. — Нас? Или только его? Он же не семья.
— Камилла! — мать попыталась вложить в это имя укор и тревогу сразу. Получилось только тревожно.
Отец поднял руку, словно останавливая спор на рынке.
— Довольно, Селестина, — сказал он рыжей женщине. — Ты хотела, чтобы она перестала быть ветреной. Вот она и перестала.
Селестина. Камилла отметила имя мгновенно, как отмечают на этикетке новую партию специй: не перепутать. Значит, сестра — Селестина. Старшая. Завистливая. Буря на ногах.
— Перестала? — Селестина фыркнула. — Да она… да она… Она грубит! Она ломает цветы! Она смотрит так, будто мы ей прислуга!
— Она смотрит так, будто она взрослая, — сухо сказала Камилла, и сама удивилась, как легко ей даётся этот тон. — А вы — будто у вас закончились аргументы.
Мать выдохнула, будто её ударили невидимой ладонью.
— Господи… — прошептала она. — С ней что-то случилось.
«О да, мадам, — подумала Камилла с кривой усмешкой. — Со мной случилось… время». Но говорить это вслух было бы равноценно прыжку в пропасть: сначала ты должен найти землю, по которой стоишь.
Отец кашлянул и перевёл разговор туда, где ему было понятнее — в дела.
— Этот… жених, — он произнёс слово с таким выражением, будто речь шла о крысёнке, — больше не придёт. А теперь все успокоились. Камилла, переоденься. Мы скоро уезжаем.
— Уезжаем? — Камилла поймала слово, как рыба ловит блесну.
— Домой, — сказала мать. — В Прованс. Сегодня же. Как только соберёмся.
Селестина мгновенно оживилась, будто услышала обещание еды.
— А как же пансионат? — ехидно спросила она, бросив взгляд на мать, словно на слабое место. — Как же её воспитание? Её будущее? Она же должна…
— Она должна выжить, — отрезал отец. — А наше будущее сейчас — мешки лавра на складе и хозяин склада, который считает дни до того, как выставит нас вон.
Слова «мешки лавра» прозвучали в воздухе как запах — сразу, резко, с горькой ноткой. Камилла ощутила, как внутри её выстраивается первая связка: склад, лавр, порт, гостиница, долги. Её не просто занесло в чужую эпоху. Её занесло в чужую беду.
— Переодевайся, Камилла, — повторила мать мягче. — Прошу тебя. Мы в дороге будем весь день.
Камилла посмотрела на ворох одежды на кровати, и её лицо невольно исказилось.
Розовый. Розовый. Розовый. Как будто кто-то решил, что единственный цвет для женщины — это оттенок поросёнка в чистом сарае. Панталоны, с кружевом, с бантиками, с таким количеством ткани, что в них можно было завернуть маленького ребёнка и ещё останется на салфеточку.
Она взяла одну юбку, подняла, осмотрела рюши, будто исследовала особо мерзкий гриб.
— Это… обязательно? — спросила она ровно.
Мать улыбнулась осторожно, как улыбаются человеку, у которого жар.
— Ты же всегда любила этот цвет, — сказала она.
Селестина тут же хищно подхватила:
— Конечно любила. И бантики любила. И зеркала. И уж точно любила бегать на свидания, как кошка на крышу!
Камилла почувствовала, как внутри вспыхивает огонёк. Не злость даже — азарт. Значит, предшественница была… ветреной. Любительницей драм. Возможно, любовных писем. Возможно, тайных встреч. Вот почему склад. Вот почему «бесстыдница». Это не случайность. Это чья-то привычка.
— Я, возможно, пересмотрела вкусы, — сказала Камилла и подняла взгляд на Селестину. — Бывает. С возрастом.
Селестина поперхнулась.
Отец тихо хмыкнул, и это было почти смехом.
— И правильно, — сказал он. — Вкусы надо пересматривать. Они спасают.
Камилла повернулась к матери.
— У вас нет… — она поискала слово, — более спокойного цвета? Синего? Зелёного? Хотя бы коричневого. Что угодно, только не… это.
Мать растерялась так, будто Камилла попросила ходить по потолку.
— Но, дитя… — она смяла фартук пальцами. — У тебя же… всё розовое.
Селестина победно расправила плечи, как генерал.
— Видишь? Она теперь строит из себя даму. А вчера ещё…
— А вчера была не я, — сказала Камилла так тихо, что даже Селестина замолчала. И тут же смягчила: — Простите. Я плохо себя чувствую. Голова… после склада.
Это было правдой наполовину. Голова действительно гудела — от пыли, от запахов, от перегруза. И ещё — от того, что её мозг пытался собрать картину мира по кусочкам.
Мать вздохнула.
— Есть старое платье, — сказала она наконец, будто признавалась в грехе. — Твоё, ещё до… всех этих розовых затей. Синее. С простым лифом. Но оно не новое.
— Прекрасно, — коротко ответила Камилла. — Синее — уже праздник.
Когда мать ушла искать «синее», Камилла осталась наедине с Селестиной — а это было почти испытание.
Селестина постояла, покачиваясь на ногах, словно в ней кипела желчь, которой некуда было вылиться.
— Ты меня не проведёшь, — прошипела она. — Я знаю, что ты задумала. Ты хочешь устроить из себя умницу, чтобы отец тебя жалел и давал деньги. Но деньги кончились. Понимаешь? Кончились!
Камилла медленно повернулась.
— Селестина, — произнесла она её имя впервые, и это прозвучало так, будто она положила палец на больное место, — если деньги кончились, тем более стоит перестать орать. От крика деньги не появляются.
— Ах ты… — Селестина сжала кулаки. — Ты стала дерзкой.
— Я стала трезвой, — ответила Камилла. — А ты — раздражённой. Разница в том, что моя трезвость может нас спасти. Твоя раздражённость — только мешает.
Селестина смотрела на неё, открыв рот. Камилла видела, как в ней борются два желания: ударить и заплакать. И оба — от бессилия.
— Ты думаешь, ты лучше нас? — наконец выдавила Селестина.
Камилла задумалась на секунду и ответила честно:
— Я думаю, что я не хочу умереть в розовых рюшах и долгах. Вот и всё.
Селестина вылетела из комнаты, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась побелка. Камилла чихнула снова, уже не удержавшись, и выругалась тихо — но с душой.
— Убереги мой нос, Господи, — пробормотала она и потёрла переносицу. — Я ещё не отработала своё переселение.
Она подошла к небольшому зеркалу — мутному, с пятнами, явно пережившему много чужих лиц. Посмотрела на себя.
Рыжая. Веснушки. Бирюзовые глаза — действительно яркие, почти слишком. Юное лицо. Но взгляд… взгляд был не юный. И это было опасно. Люди чувствуют несоответствие, как чувствуют подделку в дорогом вине.
«Держи маску, Камилла, — сказала она себе. — Сначала пойми, где ты. Потом действуй».
На столике у окна лежала небольшая шкатулка, обитая розовой тканью. Камилла взяла её, открыла — и увидела внутри ленты, шпильки, какие-то дешёвые украшения, пахнущие ладаном и сладкой пудрой. Внизу — маленький блокнот в розовой обложке, украшенный наклейками бантиков.
Камилла медленно подняла его, как поднимают улику.
— Ну конечно, — сказала она вслух.
Розовый дневник.
Она села на кровать, открыла первую страницу — и увидела кривоватый, но старательный почерк.
«Aujourd’hui, j’ai vu Julien…» — прочитала она.
Сегодня я видела Жюльена…
Камилла подняла брови.
Жюльен. Значит, был парень. Или есть. И, судя по всему, предшественница бегала на свидания так же охотно, как Селестина бегает с криками.
Камилла пролистала страницы быстро, выхватывая смысл, как выхватывают специи из мешка: не всё, но главное.
Жюльен приносил ей ленточки. Жюльен обещал «ждать у склада». Жюльен говорил, что «она прекрасна, как роза» — ну конечно. Жюльен мечтал о свадьбе. Предшественница писала, что «отец никогда не разрешит, но она найдёт способ». И ещё — странная запись, почти в конце:
«Si ma sœur me voit, je suis morte.»
Если сестра меня увидит — я мертва.
Камилла закрыла дневник и выдохнула.
— Спасибо, — сказала она пустоте. — Теперь ясно, почему я лежала в мешках лавра.
Дверь открылась. Мать вошла с платьем — действительно синее, простое, без рюш, из плотной ткани, чуть потёртое. В руках — аккуратно свернутые чулки, и поверх — шерстяная накидка.
— Вот, — сказала мать тихо. — Я берегла. На всякий случай.
«На случай беды», — подумала Камилла. В этом мире женщины всегда берегут «на случай беды». И этот случай редко заставляет себя ждать.
Она взяла платье, и пальцы её задержались на ткани. Ткань была грубее современных, но честнее. Не пыталась быть тем, чем не является.
— Спасибо, — сказала Камилла и посмотрела на мать прямо. — Merci, maman. Спасибо, мама.
Мать вздрогнула, будто от нежности, к которой не привыкла.
— Ты… — она осторожно коснулась Камиллиного лба. — Ты точно в порядке?
— Я в порядке, — сказала Камилла. — Просто… устала. И… не хочу в монастырь.
Мать улыбнулась — впервые чуть легче.
— Монастырь — это слова, — прошептала она. — Селестина пугает. Она… нервная.
— Это я уже заметила, — сухо ответила Камилла.
Переодеваться было испытанием. Камилла ворчала, путаясь в слоях, в завязках, в пуговицах, которые будто делали специально для пыток. Панталоны вызывали у неё философскую ярость: зачем столько ткани, чтобы скрыть то, что и так никто не должен видеть? Она вспомнила свои современные аккуратные комплекты белья и мысленно попрощалась с ними, как прощаются с цивилизацией.
Когда она вышла, мать уже собирала дорожный узелок. На стуле лежала шляпка — розовая. Камилла посмотрела на неё так, будто шляпка была личным врагом.
— Нет, — сказала она твёрдо.
— Но…
— Я лучше выйду без шляпы, чем в этом.
Мать вздохнула и достала другую — простую, соломенную.
— Хорошо. Только не спорь с отцом. Он и так…
Она не договорила, но Камилла уловила в воздухе то самое: долги, тревога, стыд.
Внизу, в маленькой гостиной, пахло не специями, а кислым вином и мокрой шерстью. У окна сидел мужчина, которого Камилла раньше не видела. Молодой ещё, но уже с лицом человека, который каждый день делает неправильный выбор. Он был небрит, глаза красные, пальцы тряслись. На столе — кружка.
Муж Селестины.
Селестина стояла рядом и шипела ему что-то в ухо, но так, чтобы все слышали.
— Если бы ты не настоял на этом лавре… — шептала она, а голос дрожал от злости. — Если бы ты не…
— Да что ты понимаешь, — буркнул он и махнул рукой. — Лавр! Лавр везде нужен! Его берут… должны брать…
— Должны! — Селестина почти сорвалась на крик. — А не берут!
Отец сидел за столом, смотрел в одну точку и крутил в пальцах монету. Камилла заметила её — тяжёлая, с профилем, потертая. Не евро. Не франк современный. Историческая монета, с королевским лицом. Она почувствовала, как внутри неё складывается ещё один кусочек пазла: эпоха.
Камилла подошла тихо, не привлекая внимания, и села так, чтобы видеть всех.
— Мы продали часть, — говорил отец глухо. — Но мало. Люди берут перец, гвоздику, корицу. А лавр… лавр у них в саду растёт. Они смеются. Говорят: «Зачем нам твой лавр, купец? Мы сами его сорвём». А я… я вложил последние деньги.
— Потому что он стоил дешево! — попытался оправдаться муж Селестины. — Мы купили за бесценок, думали, продадим…
— Продадим оптом, — язвительно закончила Селестина. — Оптом кому? Козам?
Муж дернулся, будто хотел её ударить, но только сжал пальцы.
Камилла слушала. Она не вмешивалась. Она запоминала. Тон. Слова. Страх. Ошибку.
Лавр купили оптом. Дёшево. Вложили последние. Не продали. Надо платить за аренду склада ещё три дня. Это уже не просто беда — это ловушка. Потому что склад в порту — это не дом, где можно «потерпеть». Там всё считается днями. Там нет жалости, только расчёт.
Отец поднял глаза и увидел Камиллу. В его взгляде промелькнуло беспокойство, будто он ждал, что она снова устроит сцену.
— Ты слышала? — спросил он.
Камилла слегка наклонила голову.
— Я слышу всё, — ответила она. — Вопрос — что с этим делать.
Селестина фыркнула.
— О, посмотрите на неё! Теперь она философствует!
Отец неожиданно улыбнулся — устало, но живо.
— Вот и хорошо, — сказал он. — Философы иногда спасают купцов.
Мать поставила на стол узелок с едой — хлеб, кусок сыра, яблоки. Всё простое. Всё честное.
— Мы едем, — сказала она. — Здесь… здесь нам делать нечего.
Отец кивнул, и в этом кивке была боль: купец не любит уходить из порта с пустыми руками. Но иногда уход — единственное, что остаётся.
Камилла поднялась.
— Тогда едем, — сказала она.
Селестина уставилась на неё.
— Ты даже не спросишь, как у нас дела? — язвительно бросила она. — Не спросишь, как мои дети? Как…
Камилла посмотрела на неё спокойно.
— Ты хочешь, чтобы я спросила, как твои дети, чтобы потом ты сказала, что я плохая тётка? — произнесла она ровно. — Мы обе знаем, что тебе сейчас нужно не это. Тебе нужно, чтобы кто-то был виноват. Но виноватых не будет. Будут только решения.
Селестина открыла рот. Закрыла. И отвернулась, будто её унизили.
Камилла не чувствовала удовольствия. Только усталость. И странное ощущение власти — не над людьми, а над собой. Она не реагировала, как реагировала бы девчонка. Она выбирала.
Они выехали ближе к полудню. Телега, нагруженная дорожными вещами, и экипаж попроще — для женщин. Дети Селестины (трое) визжали, как чайки, то от радости, то от скуки. Муж Селестины ехал рядом, угрюмый, пахнущий вином. Отец держал поводья сам, будто не доверял никому свою судьбу.
Камилла сидела на жёсткой лавке экипажа, прижимая к себе узелок, и смотрела, как портовый город отступает.
Море блестело, как нож. Корабли качались у причалов, и её нос ловил смолистый запах дерева, мокрых канатов, солёных парусов. Где-то кричали продавцы. Где-то ругались грузчики. Где-то смеялась женщина, и этот смех был грубый, но живой.
Камилла втянула воздух осторожно, как дегустатор, который боится потерять тонкость восприятия. Воздух был насыщен так, что его хотелось разложить по полочкам: соль, лавр, рыба, дым, пот, дешёвое вино, мокрая шерсть, грязь.
Она прикрыла нос платком, пытаясь фильтровать пыль, и снова чихнула.
— Nom de Dieu! — вырвалось у неё.
Чёрт побери! — перевела она сама себе мысленно и тут же усмехнулась. Прованс возвращался в язык как в дом.
Мать рядом тихо перекрестилась.
— Камилла, — шепнула она, — не ругайся… так.
Камилла посмотрела на мать — на её руки, на трещинки на коже, на простое кольцо.
— Я берегу нос, — сказала она. — И нервы. А пыль — дрянь.
Мать попыталась улыбнуться.
— Ты правда стала другой.
Камилла отвела взгляд к дороге. Дорога уходила вглубь страны, в зелень. Портовые запахи постепенно растворялись, уступая место сухой земле, травам, пыли, нагретым камням. И в какой-то момент Камилла ощутила то, что всегда чувствовала, возвращаясь из Парижа в Прованс в своей прежней жизни: воздух становится мягче. Чище. Честнее.
Она не знала, какой именно год за окном. Но знала одно: этот мир пахнет так, будто в нём ещё можно построить что-то руками. Не презентацией. Не репутацией. А руками, вкусом и умом.
И это было… почти утешением.
Вечером они остановились на ночлег в маленьком постоялом дворе. Камилла вышла на улицу, потянулась, почувствовала, как молодое тело легко реагирует на движение. Она была сильнее, чем должна была быть «девушка в рюшах». И это её порадовало.
Пока все суетились, она вернулась в комнату и достала розовый дневник. Пролистала ещё раз. Нашла страницу с припиской про склад и Жюльена. Его почерк — аккуратнее, мужской. Он оставил записку между страниц.
«Je t’attendrai.»
Я буду ждать тебя.
Камилла закрыла дневник, как закрывают крышку у кастрюли, где варится опасное блюдо.
— Не будешь, — сказала она тихо. — Я не для того выжила, чтобы меня ждали на складе.
Она спрятала дневник глубже. Это была информация. И опасность. И, возможно, будущая интрига.
Ночью она лежала под грубым одеялом и слушала, как за стеной Селестина ругается с мужем. Слова были глухими, но смысл — ясным: деньги, вина, дети, лавр, обида. Камилла закрыла глаза и попыталась представить дом.
Дом в Провансе. Когда-то ухоженный. Богатый. Тёплый. Сейчас — уставший, требующий ремонта. Не бедный, но потрёпанный. Несколько слуг — прачка, кухарка, садовник, может быть ещё один человек на тяжёлую работу. Никаких горничных. Всё своими руками.
И в этом доме — комната, где всё розовое. Балдахин. Скатерти. Салфеточки. Мир девочки, которая играла в принцессу, пока семья тонет в долгах.
Камилла улыбнулась в темноте — криво, с предвкушением.
— Ничего, — прошептала она. — Мы перекрасим этот мир.
И заснула, впервые за долгое время не от страха, а от усталости, которая пахла дорогой, пылью и будущим.