Лавровый рай.

Глава 3.

Глава 3.

Пыль в портовом городе была особенной — не просто грязью, а взвесью времени. Она поднималась с земли, с камня, с досок причалов и сразу же забивалась в горло, в нос, под веки. Камилла почувствовала её ещё до того, как открыла глаза окончательно: нос предательски защекотало, и она стиснула зубы, сдерживая чих. Чихать здесь — значит сразу выдать себя, а ей сейчас хотелось быть как можно незаметнее. По крайней мере до тех пор, пока она не поймёт, где именно стоит и по каким правилам здесь живут.
Телега ехала медленно, покачиваясь, и это покачивание неожиданно убаюкивало. Камилла сидела, прижав к себе небольшой узелок, и смотрела на дорогу, будто хотела разглядеть в ней ответы. Глаза цеплялись за детали — каменные ограды, редкие деревья, низкие дома, лица людей. Она ловила не столько картинки, сколько ощущения: как пахнет воздух, как звучит речь, как двигаются люди. Всё это складывалось в осторожный, ещё не уверенный, но уже вполне рабочий анализ.
Юг. Точно юг. И не бедный — уставший, — думала она.
Люди не голодают, но и не жируют. Деньги здесь есть, но они не у всех и не всегда.
Её тело — молодое, гибкое, ещё не привыкшее к чужому разуму — реагировало на всё слишком ярко. Сердце билось быстрее, чем следовало бы взрослой женщине в подобной ситуации. В груди то и дело вспыхивало возмущение — чистое, почти детское. Она не мечтала о попаданстве, не загадывала желаний, не играла в судьбу. Её просто выдернули из жизни, где она наконец-то всё выстроила, и швырнули сюда, в розовые юбки, долги и идиотские решения чужих людей.
— Прекрасно, — пробормотала она себе под нос. — Просто великолепно. Камилла, ты всегда умела выбирать момент.
Мать ехала рядом, поглядывая на неё украдкой. Отец был впереди, сосредоточенный, будто дорога — единственное, что ещё держит его в равновесии. Селестина ехала позади, с детьми, и её голос время от времени доносился до Камиллы обрывками — жалобы, упрёки, вечное недовольство. Муж Селестины, судя по всему, уже приложился к фляге, потому что смех его был слишком громким и не к месту.
Камилла слушала — и делала выводы.
На них рассчитывать нельзя, — спокойно констатировала она.
Отец — честный, но усталый. Мать — мягкая. Сестра — завистливая. Муж сестры — идиот. Значит, рассчитывать можно только на себя.
Мысль была холодной, но не страшной. Она слишком хорошо знала это чувство — когда внизу нет сетки. Когда либо ты работаешь головой, либо падаешь.
К полудню они снова оказались в городе — не в том порту, где вчера всё гремело и воняло рыбой, а в его более спокойной части. Здесь улицы были уже, дома стояли плотнее, а запахи менялись: меньше соли, больше хлеба, тёплого камня, дыма из печей. Камилла уловила нотки мяты, лаванды, тимьяна — кто-то сушил травы прямо во дворе.
— Мы задержимся ненадолго, — сказал отец, останавливая телегу. — Мне нужно зайти к хозяину склада. И… — он замялся, — тебе нужно на занятия. Эти… предварительные. Перед пансионатом.
Слово «пансионат» прозвучало для Камиллы не угрозой, а возможностью. Она тут же мысленно отложила его в отдельную коробочку.
— Хорошо, — сказала она спокойно. — Где это?
Отец удивлённо посмотрел на неё, будто ожидал каприза.
— Недалеко. У старого нотариуса. Там учат… — он кашлянул, — приличиям. Письму. Счёту.
— Прекрасно, — отозвалась Камилла. — Счёт — это всегда полезно.
Селестина фыркнула, но Камилла уже не слушала. Её внимание привлекло знакомое ощущение — тот самый склад, мимо которого они проезжали. Запах лавра ударил в нос сразу, грубо, без извинений. Она невольно повернула голову.
— Я могу зайти с тобой? — спросила она отца, как бы между прочим. — Мне… интересно, что вы купили.
Отец замялся, но потом кивнул.
— Ладно. Только быстро.
Склад встретил их тем же, чем и вчера: пылью, мешковиной и запахом, от которого хотелось либо чихать, либо плакать. Камилла едва заметно прикрыла нос платком, дыша поверхностно, как ныряльщик перед погружением. Нос нужно было беречь. Сейчас — особенно.
Отец ушёл к хозяину склада, а Камилла осталась одна между рядами мешков. Она медленно прошла вдоль них, касаясь пальцами грубой ткани. Лавр. Лавр. Снова лавр. Дешёвый, сухой, ничем не примечательный. И вдруг — не так.
Она остановилась резко, будто её толкнули.
Запах был тоньше. Глубже. Не лавр. Не здесь.
Камилла медленно присела, будто поправляла подол, и вдохнула ещё раз — осторожно, коротко. Чёрный перец. Свежий. Крупный. И… рядом — другое. Тёплое, сладковатое, опасное. Гвоздика. Или нет… Нет, это было дороже. Намного.
Кардамон, — поняла она и едва не выругалась вслух.
Кардамон здесь — это не специя. Это золото.
Мешки были большими, но на удивление лёгкими. Не забитыми, не утрамбованными, как лавр. И — без надписей. Камилла выпрямилась и огляделась. Склад был пуст. Хозяин и отец говорили в дальнем углу.
— Ну конечно, — прошептала она. — Контрабанда. А куда ж без неё.
Возмущение поднялось мгновенно. Глупость. Неграмотность. Они купили лавр — тоннами — и не поняли, что рядом лежит состояние. Или поняли, но не они. Скорее всего, мешки просто «перепутали». Или кто-то решил спрятать ценное среди дешёвого.
Камилла быстро приняла решение.
Она не стала тянуть мешки далеко — только переставила их, втиснув между лавровыми, прикрыв сверху ещё парой мешков. Всё выглядело так, будто их здесь никогда и не было. Сердце колотилось, ладони вспотели, но движения были точными.
— Я делаю это не для вас, — прошептала она, обращаясь скорее к самой себе. — Я делаю это для выживания.
Когда отец вернулся, она уже стояла у выхода, будто просто ждала.
— Пойдём, — сказала она. — Я опоздаю на занятия.
Занятия оказались скучными, но полезными. Камилла сидела за столом, слушая, как старый нотариус монотонно объясняет основы счёта и письма, и мысленно улыбалась. Эти знания она знала лучше многих здесь присутствующих. Но она делала вид, что старается, что ей трудно, что она — просто девочка.
Вечером они снова вернулись к складу — отец хотел ещё раз всё проверить перед отъездом. Камилла чувствовала напряжение кожей. Что-то должно было случиться.
И случилось.
Когда стемнело, и склад погрузился в полумрак, она вернулась туда одна — якобы за забытым платком. Сердце билось быстро, в ушах шумело. Она прошла внутрь и вдруг услышала шаги.
Чужие.
Она замерла и тут же нырнула за штабель мешков, прижавшись к стене. Дыхание перехватило. Запахи ударили сильнее: кожа, металл, морская соль. Мужчины.
Двое.
Они говорили тихо, но уверенно. Один — низкий, ровный голос, спокойный, как у человека, привыкшего командовать. Второй — чуть выше, резче, с насмешкой.
— Здесь, — сказал первый. — Я чувствую.
Капитан, — поняла Камилла. Не по словам — по манере.
Сквозь щель она увидела силуэты. Высокий мужчина, широкие плечи, тёмные волосы, убранные назад. Он двигался медленно, уверенно, как хищник, который знает, что добыча не уйдёт. Второй был моложе, подвижнее, с каштановыми волосами, собранными в хвост. Он держался расслабленно, но глаза бегали — всё отмечали.
— Чёрт, — пробормотал второй. — Кто-то здесь копался.
— Спокойно, — отозвался первый. — Ищи.
Камилла сжалась, стараясь стать частью стены. Она чувствовала, как адреналин жжёт изнутри, как молодое тело дрожит от напряжения. Возмущение смешалось со страхом и странным, почти злым азартом.
Вы пришли за золотом, — подумала она. А золото уже не там.
Мужчины рылись в мешках, ругались вполголоса. Камилла видела, как капитан сжимает челюсть, как помощник зло пинает лавровый мешок.
— Ничего, — выдохнул помощник. — Только эта дрянь.
— Значит, кто-то оказался умнее, чем мы думали, — холодно сказал капитан.
Камилла запомнила его лицо — резкое, собранное, с холодными синими глазами, которые будто резали пространство. Она знала: это лицо она ещё увидит.
Мужчины ушли так же тихо, как пришли.
Камилла осталась одна, дрожа и улыбаясь одновременно.
— Вот так, господа, — прошептала она. — Докажите теперь, что это было ваше.
Она выпрямилась, вытерла ладони о юбку и глубоко вдохнула — осторожно, чтобы не сорваться на чих.
Это был её первый ход.
И он удался.