Лазетт - маленькая ведьма

Глава 4. Травы и воспоминания

Старушка привела незнакомцев в свой маленький домик, абсолютно не беспокоясь о безопасности или сохранности своих немногочисленных вещей. Во–первых, отнимать у нее было практически ничего. Во–вторых, она только что видела, как один из них рискнул жизнью, спасая девочку. Разве после этого стоит опасаться разбоя? И в–третьих, от девочки несло магией. Не то, чтобы старушка сама практиковала нечто подобное… Однако какой–никакой опыт у неё был. И теперь, глядя в беспокойное лицо одного из мужчин, старушка позволила себе расслабиться. Кем бы они ни были — у них есть дела поважнее, чем нападать на нее.

Домик пропах травами. Пропах настолько, насколько это вообще было возможно. Тут и там пучки травы свисали с потолка, их запахи смешивались между собой в странную, совершенно непонятную смесь, от которой у непривычных людей сразу начинала болеть голова.

Мужчины старалась сохранять спокойные лица, но то и дело морщились. Старушка наблюдала за ними с хорошо скрываемым весельем, видя, что они все еще не догадались о причинах, по которым она развесила повсюду траву. Молодые еще, да неопытные…

Девочку заботливо уложили на скамью и осмотрели. Как и надеялся Эдмонд, серьезных травм у нее не было. Это знание принесло ему огромное облегчение. У старушки, правда, вызвала беспокойство шишка на голове, но волшебник не считал ее чем-то серьезным. Как случился пожар — вот что на самом деле важно. Точнее, не так уж сложно понять, что произошло, но хотелось бы знать, как все это выглядело в глазах девочки. Как много она будет помнить, когда очнется? Не испугается ли того, что натворила?

В любом случае, вопросы подождут. Вот и старушка, похоже, так же решила, потому что, не задавая лишних вопросов, стала неспешно перебирать свои травы. Некоторые она снимала с потолка, и ступой растирала в миске, время от времени подливая в получающуюся массу немножко воды.

— Ты ведь знаешь, что с этим делать? — спросила она у Эдмонда, наконец протягивая ему миску с травяной кашицей.

Мужчина послушно взял в руки миску, но на самом деле он понятия не имел, что с этим делать. Запашок от этой каши шел такой, что глаза начинали слезиться. Действительно ли на воде старуха замешивала это? Складывалось ощущение, что на спирте каком-то… Это еда? А если лекарство, то его принимают внутрь или втирают?

— Дай сюда, — ворчливо произнес Генри и забрал миску.

Эд без возражений отдал, и сел, прислонившись спиной к стене. Силы покидали его. Хотелось отключиться прямо сейчас, но вместо этого он боролся со сном, наблюдая, как друг наносит кашицу (похоже, это оказалась мазь) девочке на руки. Сейчас сам Эдмонд вряд ли бы мог справиться даже с таким простым действием. Лишь сейчас, когда он посмотрел на это со стороны, до него начало доходить — задачей этой травы было перебить магический шлейф вонью. Не в прямом смысле, конечно, ведь обоняние не способно почувствовать магию. Расчет был на то, что, почуяв такой запах, ни один человек не захочет искать поблизости нечто еще. И, в общем–то, расчет был неплохой. У Эдмонда вот уже голова начинала болеть от вони.

Генри вернул опустевшую миску старушке и встал подле друга. Повисло неловкое молчание. Мужчины не знали, стоит ли говорить нечто сейчас. Спрашивать бабку о причинах её поступков не хотелось, да и рассказать о себе, пожалуй, не стоило. А старушка хлопотала у печи, от которой шел приятный аромат, к сожалению практически не заметный среди травяной вони.

Вскоре на столе появились пирожки с капустой да какой–то простенький супец. Из–за метели сложно было определить, который сейчас час, но Эдмонд понимал, что им придется здесь задержаться. По крайней мере, ему, пока девочка не придет в себя, погода не улучшится и не исчезнет шлейф. Генри, если у него есть важные дела, может идти — он и так уже влез в неприятности из-за него.

Генри вежливо поблагодарил старушку, и та расцвела в улыбке. Давно у нее не было таких хороших гостей, только внучок–оболтус захаживает иногда… А сейчас вон какие люди. Девочку спасли запросто так, хотя она им и чужая. Да и друг за друга, сразу видно, стеной стоят. Старушка даже расчувствовалась, вспоминая что–то из прошлого.

В итоге у них завязался небольшой разговор о том, что они будут делать дальше и как поступить с девочкой. Старушка сетовала на болезнь, из–за которой она не сможет приглядеть за малышкой, хотя очень хотела бы. Все что она может — это предложить мужчинам переждать метель у нее, а то поговаривают, что она еще пару дней может продлится… Несколько раз она упомянула лекарства и то, что мазь в ближайшие дни надо втирать постоянно. Наконец, видя, что намеков они не понимают, старушка спросила прямо в лоб — уж не балуют ли они магией?

Эдмонд, начавший уже клевать носом после ужина, резко пробудился. Ему-то уже начало казаться, что бабушка — божий одуванчик и ничего не понимает, а тут такое! Генри, который был чуть посообразительней друга, давно уже понял, что их раскрыли — неспроста же старушка приготовила вонючую мазь, скрывающую магический шлейф, и так настойчиво им ее втюхивала — и лишь печально вздохнул. Теперь догадливую бабку точно придется убить… Старушка, однако, поспешила заверить обоих волшебников, что никому ничего не расскажет, ей, мол, это ни к чему. По ее словам, её дочь в молодом возрасте тоже баловалась магией, за что была схвачена инквизицией и показательно сожжена. После смерти дочки остался ей внучок — выросший, правда, детиной необразованной и, как честно призналась старушка, чересчур глупой, даже по меркам их деревни. После такого рассказа мужчины почувствовали к старой женщине некоторое сочувствие — Эдмонд — искреннее, а Генри — приправленное некоторым скептицизмом.

Эдмонд в ответ на искренность старушки, рассказал про то, как увидел эту девочку во дворе, когда та пыталась использовать магию. А после его привело обратно предчувствие беды. На вопрос старушки о том, почему он так спешил помочь, мужчина откровенно растерялся. Зато за него ответил Генри, беззлобно отметив, что он всегда был слегка дурной на голову и всем стремился помогать. Старушка долго потом смеялась от этих слов, пока сам Эдмонд недовольно зыркал в сторону друга, а тот довольно лыбился.