Лазурное сердце. Истинная для морского дракона

Глава 4. Без следа

Лицо Великана больше не казалось маской мученика. Напряжение, сковывавшее черты, разгладилось, и в неровном свете ночника проступило что-то почти мальчишеское — беззащитное.

Я смотрела на него долго. Как заворожённая. И веки вдруг налились свинцом. Ноги подкосились — не от слабости, а от внезапного, всепоглощающего желания просто закрыть глаза. Хоть на секунду.

Осторожно присела на самый край кровати, стараясь не потревожить. Просто перевести дух. Позвоночник ныл, плечи горели от напряжения — я только сейчас это почувствовала.

— Только на минуту... — одними губами, беззвучно.

Тело само решило за меня: медленно, будто против воли, я опустилась на бок, свернулась у самого края. Тепло, исходившее от Великана, потянуло к себе — мягко, настойчиво, обещая безопасность.

И темнота приняла меня в свои объятия, прежде чем я успела этому воспротивиться.

Проснулась от жара.

Открыла глаза — и несколько секунд просто смотрела в потолок, не понимая, где я. Пятна плесени. Серый свет, сочащийся сквозь щели в ставнях. И стена рядом... которая дышала.

Я дёрнулась — и едва не скатилась с узкой кровати.

Ночью, сама того не заметив, я придвинулась к Великану вплотную. Усталость оказалась сильнее гордости, и тело, жадное до чужого тепла, предало меня: я спала, прижимаясь к его плечу. Как бездомная кошка, прибившаяся к первому, кто не прогнал.

Щёки обожгло стыдом. Спать с мужчиной, которого я притащила из пещеры... Пусть он и без сознания, но всё же…

Я отодвинулась так резко, словно он мог проснуться и всё понять — и это почему-то казалось страшнее, чем всё остальное.

Но Великан не шевелился. Он лежал так же, как я его оставила — тяжёлая, неподвижная глыба. Только теперь его лицо не искажала гримаса боли. Дыхание стало глубоким, размеренным, а странная вибрация, похожая на кошачье мурлыканье, исчезла.

Остался только жар. Он исходил от него волнами.

Я встала.

Нужно Сначала — проверить его раны.

Я стянула с него тряпки, которые вчера служили повязками. Они подсохли и прилипли. Пришлось размачивать их талым снегом. Великан даже не поморщился.

То, что я увидела под тканью, заставило меня застыть с мокрой тряпкой в руке.

Царапины, вчера ещё воспалённые и алые, побледнели. Глубокие порезы затянулись тонкой, едва заметной плёнкой, словно их склеили изнутри. Кожа была горячей и сухой, как камень в полдень.

Чудо какое-то! На человеке так не заживает.

Я провела пальцем рядом с длинным шрамом на его рёбрах. Под кожей что-то дрогнуло — мышца дёрнулась в ответ на прикосновение. Живой. Слишком живой для того, кто вчера умирал.

Я накрыла его, подоткнув одеяло.

Комната давила. Взгляд цеплялся за убогость моего убежища: колченогий стул, груда золы в холодном очаге, пыль, танцующая в лучах света. Я чувствовала себя песчинкой, застрявшей в пустой раковине.

Мне нужно было подтверждение, что я существую.

В углу под слоем паутины стоял старый комод. Я выдвинула верхний ящик. Он подался с жалобным скрипом, выдохнув облако затхлого воздуха. Внутри — всякий хлам: ржавые гвозди, клубок бечёвки, огарок свечи.

И на самом дне — треснувшая чернильница и стопка пожелтевшей бумаги.

Руки задрожали.

Я достала находку, перенесла на стол. В чернильнице осталась лишь сухая корка на дне, но я плеснула туда каплю воды и размешала щепкой. Получилась мутная, серая жижа.

Подойдёт.

Я села на табурет. Взяла перо — облезлое, с расщеплённым кончиком.

Мне так много хотелось сказать. Слова, запертые в горле последние недели, бились о зубы, требуя выхода. Если я не могу говорить, я буду писать. Я расскажу бумаге, кто я. Я напишу своё имя, чтобы не забыть его.

Я макнула перо в жижу. Поднесла к листу.

«Меня зовут Тея».

Перо царапнуло бумагу. Серые буквы легли на желтоватую поверхность. Кривые, дрожащие, но мои.

Я выдохнула, чувствуя странное облегчение. Будто ослабила узел на шее.

А потом буквы потекли.

Они начали бледнеть, впитываясь в бумагу, как вода в сухой песок. Таяли на глазах.

Я моргнула, не веря себе. Снова макнула перо, с нажимом вывела:

«ТЕЯ».

Чернила исчезали в то же мгновение, как касались листа, не оставляя даже мокрого следа. Ничего. Пустота.

Перо выпало из пальцев и покатилось по столу.

Я схватилась за горло. Серебристый шрам под пальцами стал невыносимо горячим, он пульсировал, стягивая кожу.

Узурпатор не просто заткнул мне рот. Он стёр меня. Запретил оставлять след в этом мире — ни звука, ни буквы, ни знака. Я стала пустым местом. Призраком в старом маяке.

Слёзы брызнули сами — горячие, злые. Я скомкала бумагу и швырнула в угол.

Хотелось завыть. Разбить что-нибудь. Разорвать эту проклятую тишину голыми руками. Но я могла только беззвучно глотать воздух, раскачиваясь на табурете, как сломанный маятник.

Холод вернулся — не от стен, изнутри. Поднялся из пустоты в животе, растёкся по рёбрам. Меня затрясло.

Я обернулась, испугавшись, что Великан откроет глаза и увидит... это. Но он по-прежнему спал — ровно, глубоко.

Нужно бы встать. Заткнуть щели в ставнях, прибраться, согреться движением. Но сил не осталось даже на это. А в комнате, кроме кровати, негде было лечь.

Гордость шептала: сиди здесь. Но мне так нужны силы. Хоть немного.

Я встала. Подошла к кровати на негнущихся ногах.

Забралась под одеяло с самого края, стараясь не коснуться его тела. Пообещала себе — ненадолго. Только согреться.

От Великана пахло солью и мокрым камнем. Странно, но этот запах успокаивал.

Веки сомкнулись сами. Темнота накатила мягкой волной и утянула на дно.

Сон был липким и чёрным.

Я бежала по бесконечному коридору. Стены сжимались. Я пыталась кричать, звать отца, но рот исчез. Кожа срослась на лице сплошной маской. Я царапала её ногтями, раздирала до крови, но всё бесполезно...