Лазурное сердце. Истинная для морского дракона

Глава 8. Когда он смотрит

Сон не принёс облегчения — рваный, просоленный, пропитанный шёпотом, который шёл не извне, а откуда-то из основания черепа. Когда я открыла глаза, за окнами едва начинало сереть.

Я всё ещё сидела на полу, спиной к жёсткому каркасу кровати. Ладонь онемела — Даррен сжимал её во сне, крепко переплетя свои пальцы с моими.

Осторожно, стараясь не потревожить его, я вгляделась в лицо Великана. Лихорадка отступила, оставив бледность и мелкие капли пота на висках. Синеватые чешуйки на скулах почти сошли — только изредка вспыхивали перламутром, когда на них падал первый свет.

В памяти всплыл вчерашний морок. «Попалась...» Сухой, властный голос человека, который отнял у меня всё. Пальцы сами потянулись к шраму на шее. Серебристый ожог мелко подрагивал — точно откликался. Узурпатор говорил: я — его лучшая работа. Идеальный инструмент, который он найдёт по следу магии, где бы я ни спряталась. И если так — значит, спасая странного морского гостя своей кровью, я сама расставила себе капканы?

Даррен шевельнулся. Ресницы дрогнули — и он потянул мою руку к себе, уткнувшись щекой в ладонь. Я замерла, почти не дыша. От его кожи шёл едва уловимый запах — океанская глубина и грозовое небо.

«Кто ты такой?» — думала я, глядя, как разглаживается морщинка у него на лбу. «Зачем я рискую всем ради того, кого совсем не знаю?»

Его губы тронула слабая, почти призрачная улыбка. Глаза он так и не открыл.

Нужно двигаться. Запасы еды подходили к концу, а раненому телу требовалось больше, чем вода и сушёные травы. Да и мне поесть не помешает.

Я осторожно высвободила руку и поднялась. Ноги подкашивались — вчерашнее кормление не прошло бесследно.

Я стянула волосы в узел, накинула просоленный плащ и сняла с крюка у двери плетёную корзину. Петли на ней разлезлись от сырости — я машинально затянула их потуже, как меня учили: «Корзина без узла — что лодка без дна». Из угла прихватила короткий нож с костяной ручкой, сунула за пояс.

Тропа к морю шла через низкий кустарник, побитый ветром. Утро было сырое, серое, без единого просвета — небо лежало так низко, что казалось, вот-вот упадёт на плечи. Солёный воздух забивал горло. Под ногами хрустел ракушечник, перемешанный с сухими водорослями, и от каждого шага поднимался горький, йодистый запах, от которого слезились глаза.

На полпути я остановилась перевести дух. Слабость накатывала волнами — в висках стучало, перед глазами плавали мутные пятна. Я прислонилась к валуну, поросшему жёстким лишайником, и отдышалась. Ничего. Дойду. Не впервые.

Море встретило недружелюбно. Вода у берега была мутной, волны с тяжёлым грохотом разбивались о рифы, выбрасывая на песок клочья грязно-жёлтой пены. Я заставила себя подойти к самой кромке. Каждый раз, когда ледяная вода касалась щиколоток, меня прошибал озноб — перед глазами вставали обломки лодки, и тело вспоминало, как намокшая одежда тянула ко дну.

Но я знала, что искать.

Подоткнув подол, я полезла по мокрым камням, цепляясь за острые выступы. Среди расщелин, где вода кипела даже в штиль, мягко мерцало синее сияние. Слёзы дракона. Моряки считали их застывшими каплями океанской ярости.

Я выковыривала камни ножом, осторожно, чтобы не расколоть, — они были тёплые, почти живые, и тихо гудели в ладони, будто внутри каждого билось крошечное сердце.

Потом — крабы. Мелкие, злые, бурые, забившиеся под плоские камни. Я вытаскивала их одного за другим, получая щипок за щипком, и складывала в корзину, переложив мокрыми водорослями, чтобы не расползлись. Набрала и придонной ламинарии — склизкой, тёмной, но в похлёбке она давала навар и силу, а Даррену сейчас нужно и то и другое.

Пальцы давно онемели, под ногтями набилась чёрная грязь, и весь мир сузился до простых, понятных действий: нащупать, подцепить, положить в корзину. В этом даже было что-то успокаивающее.

На обратном пути я сорвала пучок дикой полыни, росшей на склоне, — горькая, но если заварить с «драконьими слезами», она хорошо сбивает жар. Корзина оттягивала руку. Ветер бил в спину, и я шла быстро, почти не поднимая глаз. Считала шаги, чтобы не думать о том голосе, который всё ещё звенел где-то на дне сознания.

Когда я толкнула дверь, Даррен уже сидел, прислонившись спиной к каменной стене. Его взгляд — глубокий, пугающе ясный — остановился на мне.

Я замерла на пороге. Промокшая насквозь, с растрёпанными волосами, ободранными пальцами и корзиной, от которой несло тиной.

Хороша.

Ничего не сказала — только кивнула ему, мол, жив и ладно, — и прошла к очагу. Угли за ночь подёрнулись серым, но ещё дышали. Я подбросила сухого плавника, раздула пламя, повесила котелок на крюк. Руки делали привычное: обмыть крабов, обломить клешни, бросить в воду вместе с ламинарией и щепоткой сушёного корня. Похлёбка не как в родном краю, конечно, но навар даст, а большего пока и не нужно.

«Ну вот, проснулся», — ворчала я про себя, помешивая варево обломком деревянной ложки. — «Теперь будет смотреть. Хоть бы сел нормально, а то повязки опять промокнут — зря только чистую ткань переводила».

Мой Великан, словно услышав, молча пересел на край кровати. Выпрямил спину, развернулся так, чтобы мне было удобнее подойти. Ни стона, ни гримасы — только внимательный, спокойный взгляд, от которого я почему-то не могла отделаться, в какую бы часть дома ни пошла.

Когда я принесла похлёбку, он потянулся к миске — и пальцы соскользнули. Рука бессильно упала на колено. Я нахмурилась, присела рядом, пристроила миску у себя на коленях. Зачерпнула ложкой, подула, поднесла к его губам.

Он послушно глотнул. Прикрыл глаза, и на его лице мелькнуло что-то странное. Почти блаженство.

Я зачерпнула ещё. И ещё. Он ел медленно, аккуратно, наклоняясь к ложке ровно настолько, чтобы мне не приходилось тянуться. Горячий пар поднимался между нами. Пахло крабовым наваром и ламинарией. Я подняла следующую ложку — и поймала его взгляд. Он не на суп смотрел. На меня.