Лазурное сердце. Истинная для морского дракона

Глава 11. В глубине кто-то есть

Этому обещанию хотелось верить больше, чем собственному страху. Я закрыла глаза, позволяя себе укутаться в его тепло. Стук сердца под щекой стал колыбельной, и темнота быстро меня приняла.

Но блаженство длилось недолго.

Разбудил меня не свет — жар. Словно я уснула не в объятиях мужчины, а в жерле вулкана. Воздух дрожал, искажая очертания комнаты, как марево над раскалённой мостовой. Я отодвинулась, прижалась лопатками к холодному дереву, пытаясь глотнуть прохлады.

Даррен метался по подушке. Кожа его стала сухой и горячей — камень, пролежавший день под пустынным солнцем. Я коснулась плеча и тут же одёрнула руку. Обжигало.

Мышцы на руках вздулись узлами, сухожилия натянулись до предела. Сама кожа изменилась — стала жёсткой, чужой. Он глухо зарычал сквозь стиснутые зубы, сжимая простыню так, что ткань затрещала.

Внутренний огонь, который вчера заживлял раны и сушил дерево, вышел из-под контроля. Теперь он пожирал своего хозяина.

Я схватила кружку с остатками воды, попыталась приподнять ему голову.

Даррен мотнул головой, выбив кружку из моих рук. Вода расплескалась по кровати и высохла почти мгновенно, оставив лишь разводы. Он втягивал воздух, искал что-то ртом — но вода ему была не нужна. Требовалась пища. Плотная, настоящая. Топливо для печи, которая грозила сжечь этот дом вместе с нами.

Я метнулась к столу. Пусто. Пара пучков сушёной полыни да пустые панцири крабов — хватит разве что мыши, а передо мной умирал великан. И почему он такой огромный, такой прожорливый — и что с ним случилось, что довело его до такого состояния?

Нужно время. Хотя бы немного времени, чтобы найти еду.

Я снова поднесла палец к губам. Знакомый, уже почти привычный ритуал. Надкусила кожу — резкая боль отрезвила. Алая капля набухла на подушечке.

Я прижалась к его губам пальцем.

Даррен замер. Его ноздри раздулись. Он слизнул кровь жадно, инстинктивно, и его веки дрогнули. Дыхание на секунду выровнялось, каменные мышцы чуть расслабились. Это ненадолго. Кровь лишь лечила, но не утоляла голод.

Я поднялась, накинула плащ и выскочила за дверь.

Свежий воздух ударил в лицо, но вместе с ветром пришла странная вибрация. Она шла не от земли, не от моря. Сверху.

Я подняла голову. Маяк.

Башня возвышалась над скалой тёмным монолитом, но на самом верху, в фонарном отсеке, что-то происходило. Я побежала — не думая, ведомая чутьём, — сначала к подножию, потом по истёртым ступеням вверх, к тяжёлой двери.

Внутри гудело. Стены вибрировали, передавая дрожь подошвам. Я взлетела по винтовой лестнице, ворвалась в зал с кристаллами — и застыла.

Мутные грани пульсировали светом. Вспышка — темнота. Вспышка — темнота. Ритм рваный, тяжёлый, лихорадочный.

Я прижала ладонь к груди. Внизу в домике смотрителя, сейчас также надрывно билось сердце Великана. Казалось, кристаллы вторили ему — удар в удар. Но я тут же одёрнула себя: плод больного воображения, не больше.

Подошла к стеклу. С этой высоты остров лежал как на ладони. Шторм ушёл, но оставил после себя разорение. Берег был пуст — волны забрали всё: водоросли, плавник, мелкую живность.

Взгляд скользнул дальше, к воде. Море выглядело свинцовым, тяжёлым и сытым.

Значит, придётся брать у него.

Не найдя видимых повреждений в маяке, я сбежала вниз, к бухте.

Ветер здесь, у воды, был злым. Пробирался под плащ, кусал мокрую от пота кожу, напоминая: тепло осталось там, в домике смотрителя, рядом с умирающим великаном.

Я скинула плащ, разулась и зашла в воду по щиколотку. Ледяная. Прошлась вдоль кромки, вороша пальцами гальку. Пусто. Ни крабов, ни моллюсков — шторм загнал всю жизнь на глубину.

Взгляд зацепился за тёмное пятно метрах в двадцати от берега. Там, где дно резко уходило вниз, вода была спокойнее. Нагромождение валунов — идеальное укрытие для мидий или рыбы.

Но чтобы добраться туда, нужно плыть. Нырять.

Я стояла, вцепившись в платье. Вода лизала колени. В горле ещё жила память — как лёгкие горят без воздуха, как тьма смыкается над головой.

А в доме, на мокрой от жара постели, лежал Даррен. Если я вернусь с пустыми руками — он сгорит.

Я нащупала на поясе нож, вынула его и шагнула вперёд.

Вода обожгла холодом бёдра. Затем талию. Платье намокло, потяжелело, стянуло ноги. Ещё шаг — и дно ушло из-под ног. Ледяная волна ударила в грудь.

И мир перевернулся.

Света не стало. Только запах — густой, сладковатый, гнилостный. Нечистоты. Рвота.

Я снова оказалась в трюме.

Темнота давила. Звон цепей, стоны. Нас, «особых», держали в самом низу, без клеток и оков. Узурпатор боялся не силы — дара.

Удар. Скрежет дерева о рифы — звук, похожий на крик умирающего зверя.

Корабль накренился. Пол ушёл из-под ног. А потом хлынула вода.

Ледяная. Чёрная. Крики превратились в бульканье. Я рвалась наружу, а вода уже доходила до горла.

Я помнила тот миг животного ужаса — когда поняла: выхода нет. И миг ярости, который дал сил протиснуться в узкий пролом, оставив на острых щепках лоскуты платья и собственной кожи.

Хаос на палубе. Лодка — одна из многих, на уцелевшем канате. Я прыгнула, сжимая украденный нож. Лезвие перепилило пеньку за секунду.

Волна подхватила скорлупку и швырнула прочь. Я видела, как громада тюремного корабля задрала нос и ушла в пучину — десятки жизней вместе с ней. Сколько спаслось, я так и не узнала.

Нет!

Я вынырнула, жадно глотая воздух.

Солёная вода щипала глаза. Воспоминание было таким ярким, что я всё ещё чувствовала запах трюмной гнили. Но надо мной было небо — серое, низкое небо острова.

Злость на саму себя, жалкую и перепуганную, придала сил. Я здесь не жертва. Я охотница.

Набрала полные лёгкие воздуха и нырнула снова.

Подводный мир был сумеречным, размытым. Соль разъедала глаза, но я заставила себя смотреть. Камни внизу обросли бурыми водорослями. Я гребла к тёмной гряде.