Лазурное сердце. Истинная для морского дракона

Глава 12. В плену его рук

Взгляд шёл откуда-то из темноты за грядой камней — оттуда, где дно обрывалось в настоящую глубину.

Там, в толще ледяной воды, затаилось что-то огромное. Оно смотрело мне в спину — лениво, тяжело, изучая гостью, посмевшую сунуться в его владения. Я кожей чувствовала это внимание.

Я заработала руками и ногами, рвясь к поверхности, к серому свету, прочь.

Вынырнула.

Вдохнула с хрипом, закашлялась, жадно глотая воздух. Соль драла горло.

Выбралась на берег, дрожа всем телом.

Вокруг — никого. Только ветер в камнях да чайки над прибоем. Но чувство, что за мной наблюдали, не ушло. Оно осталось на коже вместе с морской солью, осело тяжестью в мокром подоле платья.

До дома я добралась на одном упрямстве. Переодеться было не во что — единственное платье мокло на мне, и я просто подкинула дров в очаг, подвесила котелок и занялась рыбой.

Скоро в доме запахло едой. В котелке булькала похлёбка из мидий. На углях, нанизанная на прутик, шкворчала камбала — жир капал в огонь, вспыхивая короткими искрами.

Я сняла её, положила на доску. Пальцы дрожали — то ли от холода, пропитавшего до костей, то ли от того, что осталось в воде. Зубы выбивали дробь.

Даррен лежал тихо. Жар всё ещё шёл от него волнами, но дыхание стало глубже, ровнее — без хрипа, от которого у меня всё сжималось внутри. Капля крови, которую я дала ему утром, помогла продержаться, но я видела, как заострились его черты.

Ему нужно было мясо. Настоящая еда, чтобы накормить огонь, что жил в нём. Мяса у меня не было. Была рыба.

Я налила похлёбку в миску, положила рядом кусок рыбы на корке хлеба. Понесла к кровати, стараясь не расплескать.

Он не шевелился. Я поставила миску на пол, села на край кровати и тронула его за плечо. Кожа под пальцами была сухая, горячая, как нагретый камень.

Голова чуть дёрнулась, реагируя на моё прикосновение. Ноздри дрогнули, втягивая воздух.

Я присела на край кровати.

Зачерпнула густую жижу ложкой. Подула, разгоняя пар. Поднесла к его губам.

Он проглотил первую ложку механически, не поморщившись. Вторую тоже. На третьей — глаза распахнулись.

Я вздрогнула. Взгляд был мутным, лихорадочным, но сфокусировался мгновенно.

Великан попытался приподняться. Я подсунула руку ему под затылок, помогая. Поднесла ещё ложку — он глухо зарычал. Звук родился где-то в грудной клетке, и я почувствовала вибрацию под ладонью. Он отвернул лицо, отталкивая ложку.

Слишком медленно. Ему это не подходило.

Я отложила ложку. Оторвала пальцами кусок рыбы — горячая белая мякоть обжигала, но мои руки слишком замёрзли, чтобы это чувствовать.

Поднесла к его губам.

Даррен перехватил мою руку — мгновенно, пальцы сомкнулись на запястье — и прижался губами к коже.

Он ел жадно, почти яростно. Я чувствовала его язык — горячий, шершавый, — скользящий по моим пальцам, слизывающий сок и жир. Не отпускал руку, будто боялся, что отниму.

Меня прошило от кончиков пальцев до позвоночника. Дыхание перехватило. Было в этом что-то дикое, первобытное. Слишком личное.

Как будто я кормила зверя, чтобы вернуть человека. Но сейчас не была уверена, кого из них боюсь больше.

С каждым проглоченным куском кожа Великана менялась. Она становилась мягче, теряя пугающую каменную жёсткость. Лазурный, болезненный отсвет вен угасал, сменяясь ровным, золотистым теплом живого тела.

Когда рыба закончилась, он откинулся на подушку, тяжело дыша. Грудь вздымалась и опадала.

Я сидела рядом, не в силах пошевелиться. С меня текла вода — платье промокло насквозь и липло к телу, холодя кожу, а волосы свисали мокрыми солёными паклями, капая на одеяло.

Даррен открыл глаза — и я забыла, как дышать.

Золото.

Синева исчезла без следа. На меня смотрели два узких вертикальных зрачка в кольце расплавленного, текучего золота. Не больной, не умирающий — сытый, сильный, опасный. Как будто зверь, которого я сама же накормила.

Что-то внутри меня сжалось — не от страха, хотя страх тоже был. Что-то другое, незнакомое, тёмное, от чего стало трудно думать или даже дышать.

Нечеловеческий взгляд медленно скользнул по моему лицу. Ниже — по шее, по мокрой ткани, облепившей грудь, по рукам в красных ссадинах от ракушек. Он смотрел так, будто читал меня, и я не могла заставить себя отвернуться. Не хотела.

Ноздри Даррена раздулись.

Его рука метнулась вперёд, пальцы сомкнулись на предплечье — я попыталась отшатнуться, но с тем же успехом можно было вырываться из-под обвалившейся скалы. Он потянул меня на себя, и я потеряла равновесие, рухнув грудью прямо на его торс.

Твёрдый. Горячий. Живой.

Вторая рука легла мне на поясницу, и Даррен зарылся лицом в мои мокрые спутанные волосы. Я замерла, чувствуя, как он шумно, глубоко втягивает воздух у самой шеи — там, где колотилась перепуганная жилка. Сердце стучало так громко, что он наверняка слышал, и я не знала, чего в этом стуке больше — страха или чего-то, чему я не хотела давать названия.

— Соль... — голос изменился, стал похож на рокот прибоя в глубокой пещере — низкий, вибрирующий, нечеловеческий. — Холод... Глубина.

Он поднял голову. Золотые глаза с вертикальным зрачком прожигали насквозь.

— Ты пахнешь глубиной, Тея.

Широкая ладонь скользнула по моей спине прямо по мокрому платью, медленно, с нажимом очерчивая каждый позвонок — словно проверяя, цела ли я, и одновременно запоминая. От этого прикосновения по коже прошла волна жара.

Рука остановилась на лопатках, вдавливая меня в горячую грудь ещё крепче. Между нами не осталось ни миллиметра пространства, и я чувствовала каждый его вдох — тяжёлый, рваный, звериный. Этот Даррен был мне незнаком. И как будто опасен. Но от голоса и взгляда этого Даррена что-то внутри меня раскрывалось, тянулось навстречу, и это пугало сильнее золотых глаз.

Он смотрел на мои губы, потом снова в глаза. Зрачок то сужался в нить, то расширялся, поглощая золото.