Лебедь королевских кровей

22 глава

Проснулась я от давящего чувства дурноты. Да такой, что не сравниться даже с утром после попойки в студенческие годы. Однажды мне делали операцию, и вот даже после наркоза у меня не было такого чувства, словно меня вывернули наизнанку. Глаза отказывались открываться, а в нос ударил запах спирта и чего–то еще. Возможно хлорки.

Я дернулась, почувствовав на своем лице маску. Медленно ко мне вернулись последние воспоминания, но я отнюдь не вскочила, как любая героиня романа. Сил не было. Я лишь с трудом завертела головой, заслышав усилившийся писк, видимо, местного аналога монитора динамики состояния пациента. Послышались торопливые шаги, голоса. Я слабо разбирала то, что говорили вокруг меня. Походило на раздражающий шум, а у меня сложилось стойкое впечатление, что я погрузилась под воду. Дышать здесь было возможно, конечно, но с неимоверным трудом.

Кожей ощущала, как кто–то касался меня. Небрежно, торопливо. Что-то надевали, что-то снимали. Я слабо понимала происходящее вокруг. Представила перед собой привычную для моего мира палату реанимации. Ширму, светлое окно, с которого пробивается утренний свет, а сама я лежала на функциональной постели, истыканная трубками и проводами. Внутри вяло ворочалось беспокойство, но я едва могла уловить, за кого или за что я волнуюсь. А потом вновь провалилась в глубокий сон.

Возможно, мне что–то снилось, но я помню лишь холодную, промозглую тьму. Снова ощущение чьего-то присутствия. Тихий неразборчивый голос.

– … жив… – проговорил некто, ворвавшись в мое глубоко погруженное сознание.

Кто? О ком говорят? Жив… Жив… Воображение начало подкидывать мне что–то похожее на писк котенка… Котенка… Это плач, плач ребенка. Моего ребенка. Он жив? Снова это вялое чувство тревоги. За кого я волнуюсь? За ребенка? Я не помню… Не помню его. Имя… Даже его не помню.

Я чувствовала, как некто поднимался. Он был рядом и сейчас собирался уходить. Я хотела схватить, но не могла пошевелить даже пальцем. Кого я пыталась остановить? Чье имя не могла вспомнить? О каком ребенке волновалась? Меня снова захватила тягучая тьма. Ненадолго. Я снова ощущала присутствие врачей. Теперь я точно могла различить, кто ко мне подходил. Мне было жаль… Жаль, что это не Сайрус. Это имя одно из первых, что всплыло в памяти, но я упорно не могла понять, кто это и почему душа так ноет по нему. Это был кто-то, чье прикосновение я жаждала ощутить на себе. Но я так слаба… Я устала. Мне хочется уснуть и больше не ощущать эту тошнотворную беспомощность. Не хочу возвращаться. Было ощущение, что в моей жизни что-то сломали. В ней было «до» и было «после». И вот в этом «после» меня что-то пугало…

 «Я люблю тебя, мам, и тебя, пап», – раздался до боли знакомый детский голос в голове…

Трепетное тепло, которое я представила в виде солнечного света, расползалось от центра груди по всему телу. Ллойд… Мой маленький задорный принц. А потом я вспомнил образ, лохматого мальчишки, который смотрел на меня с надеждой и трепетной детской любовью. А потом… Глубоко зеленые глаза. Такие же как у Ллойда, но взрослые, повидавшие многое и смотрящие на меня с трепетной страстью и лаской. Улыбка, от которой сердце пропускало удар и странный шрам, о котором я так и не успела спросить. Сайрус… Король Ревальда и моего сердца. Звонкий смех заставил мое тело дернуться наяву. Обладательница этого заразительного смеха была рыжей озорницей, которая всюду спешила помочь мне. Вивьен. Как я могла помыслить, что хочу остаться в этой одинокой тьме, когда там меня ждут они? А еще… Еще плач, того, кого я шесть месяцев носила в своей утробе. Я так и не увидела младенца, которого родила почти ценой своей жизни… Так почему же я еще жива? Неужели это была Элена? Она использовала свою магию? Но как…

– Ха… – я шумно вдохнула, открывая глаза.

Их обожгло ярким светом, я заерзала на кровати, издавая едва различимые звуки, больше похожие на бесполезное мычание.

– Доктор, она очнулась, – прокричал кто-то недалеко.

Я скосила туда взгляд, когда смогла открыть слезящиеся глаза. Все вокруг было мутным и напоминало сюрреализм. Даже медсестра, что засуетилась подле меня казалась мне блеклым бледным пятном с едва различимыми чертами. Она что-то делала возле меня, а я немигающим взглядом следила за ней.

– Ребенок… – прошептала тихо, пересохшими губами.

– Слышите меня? – голос постороннего заставил обратить свой взор на него.

Передо мной сел мужчина, седовласый, с очертанием бороды. Он видно смотрел на меня, но я с трудом могла сфокусировать на нем затуманенный взгляд. Я едва заметно кивнула на его вопрос.

– Ребенок… – повторила вновь, пытливо глядя на мужчину, хотя со стороны, наверное, выглядела жалко и изнеможенно.

– С ним все хорошо, госпожа Элена, – заверил меня уверенно тот и с меня словно груз в несколько тонн спал. – Сколько пальцев я показываю?

Я присмотрелась к более-менее различимой уже ладони. Пальцы становились четкими, хоть и немного растекались перед глазами.

– Три, – сказала я и взглянула на медсестру. – Пить.

– Дайте ей воду и снимите маску, – велел врач, обратив внимание, видимо, на монитор.

С меня сняли мешающую дыханию маску и напоили водой, хоть и через трубочку, но я была ей несказанно рада. Потом со мной производили разного рода неприятные и вполне терпимые манипуляции. Я не протестовала и не артачилась. Прекрасно понимала, что это необходимо. Я быстро сообразила, что все еще была пленницей в Цирмии, потому что пока меня возили из помещения в помещение, я заметила охранников в традиционном цирмийском обмундировании. Значит, родные позаботились о том, чтоб я не откинула концы. Весь благородно с их стороны. Но потом я сильнее забеспокоилась. Врач рассказал мне, что я провела в коме четверо суток. Еще трое меня обследовали и проводили курс реабилитации. Я уже начала вставать на ноги, когда, наконец, решила задать вопрос моей личной «сиделке», которая не отходила от меня ни на шаг.