Лечебница для попаданки. Проклятие прилагается

Глава 2

Карета подпрыгивает на ухабе, и я цепляюсь за сиденье, чтобы не удариться головой. За окном мелькают бесконечные поля, редкие перелески, крыши одиноких ферм. Всё кажется чужим. Нереальным.

Как я здесь оказалась?

Мой… отец (я до сих пор не могу привыкнуть к этому слову) сидит напротив, перебирая документы. Его зовут Альберт фон Штраус, и он — земский врач. По крайней мере, так он представился, когда я, наконец, осмелилась спросить. Лицо его бледно, пальцы нервно перебирают бумаги.

С каждой верстой его настроение и уверенность в правильности своего решения тает, как дым.

— Скоро приедем, Аделина, — говорит он, но в голосе почему-то нет радости. Отец будто начинает что-то предчувствовать и нервничает с каждым мгновением всё сильнее.

Я молчу.

Карета останавливается. Отец первым выходит, но вместо того, чтобы помочь мне спуститься, застывает на месте. Его рука сжимает дверцу так, что костяшки белеют.

— Что-то не так? — осторожно спрашиваю я, выбираясь наружу.

Он не отвечает.

Я оборачиваюсь — и замираю.

Перед нами не лечебница.

Перед нами — призрак.

Двухэтажное деревянное здание, когда-то, должно быть, величественное, теперь стоит, покосившись, будто вот-вот рухнет от порыва ветра. Краска с фасада облезла, обнажив серые, вымытые дождём и потрескавшиеся доски.

Фасетчатые окна мутные, грязные и затянуты паутиной. Одна из ставней оторвана и болтается на единственной петле, скрипя, как предсмертный стон.

— Это… не может быть правдой… — шепчет отец.

Он шагает вперёд, словно в трансе. Я следую за ним, чувствуя, как под ногами хрустит заросший травой гравий.

Крыльцо прогибается под нашим весом. Отец достаёт ключ, но дверь распахивается сама — замок сломан.

Он толкает её — и мы входим.

Внутри нас встречает тьма.

Запах плесени, пыли и чего-то сладковато-горького — трав, настоек, которые когда-то здесь хранились.

Отец зажигает лампу.

Свет выхватывает из мрака пустые стеллажи, на которых, очевидно, когда-то стояли склянки, но теперь лишь несколько запылённых бутылок с истлевшими этикетками.

Простые некрашеные полы — половицы, которых прогнили, а в некоторых местах вообще зияют дыры. Холодный апрельский ветер гоняет по полу прошлогоднюю жухлую листву.

Почерневшие от времени стены хранят на себе лохмотья выцветших обоев.

Но самое страшное здесь — тишина.

Не та, что бывает в больницах — с шёпотом, шагами, звоном посуды.

А мёртвая.

Будто это место забыло, как дышать.

— Марта? Грета? — окликает отец, но в ответ — только эхо.

Его лицо искажается.

— Они… они обманули меня…

Он хватается за грудь, дыхание становится прерывистым.

— Отец?!

Он качается, и я успеваю подхватить его, прежде чем он рухнет на пол.

— Всё… всё пропало… — хрипит он. — Последние деньги… всё, что у нас было…

Его пальцы впиваются в мой рукав.

— Я думал… это будет новым началом…

Я не знаю, что сказать.

Потому что он прав.

Это не лечебница.

Это развалина.

Я не знаю, что сказать, поэтому молча помогаю отцу добраться до кабинета — единственного помещения, где ещё есть мебель. Усаживаю его в скрипучее кресло, ищу воду.

— Здесь… должно быть… — он делает слабый жест в сторону шкафа.

Я открываю дверцу — и что-то шевелится внутри.

Я вскрикиваю, отпрыгиваю.

Из темноты высовывается… маленькая рука.

Бледная, почти прозрачная. Пальцы тонкие, как веточки.

— Кто… что… — я задыхаюсь.

Из шкафа вылезает существо.

Ростом с кошку. Тело — будто соткано из тумана, лишь слегка очерченное. Большие, слишком большие для такой головы, глаза. Они смотрят на меня — сонные, мутные.

— Э-эль… фискуль… — с трудом выговаривает отец.

Существо медленно, как будто сквозь воду, поворачивает голову к нему.

— Доктор… вернулся… — его голосок как шелест листьев.

Оно делает шаг — и спотыкается.

Будто забыло, как ходить.

— Где… остальные? — спрашивает отец.

Эльфискуль медленно качает головой.

— Спим… всё спим…

Оно тянет руку к полке, где стоит бутыль с мутной жидкостью.

— Лекарство… для доктора…

Я беру склянку, но она пуста.

Нет.

На дне — капля.

Одна.

Эльфискуль смотрит на неё, потом на меня.

— Лечебница… умирает…

И растворяется в воздухе, как дым.

Отец сидит, уставившись в стену.

— Они сказали… что здание в порядке. Что персонал на месте. Что…

Его голос ломается.

— Я вложил всё.

Я сжимаю пустую склянку.

— Что теперь? — меня пугает это место.

Он закрывает лицо руками.

— Я не знаю.

За окном воет ветер.

Но меня пугает нечто другое: внутри стен будто кто-то шепчет. То ли заклинание, то ли молитву. Слов я разобрать не могу, но по коже невольно пробегает мороз.

– Папа, – я поворачиваюсь к нему и кладу ладонь на плечо. – Давай уедем отсюда. Нам здесь нечего делать.

Но отец Аделины лишь обречённо качает головой.

– Нам некуда ехать. Это и есть наш дом и, кажется…, – он закрывает лицо руками. – Всё пропало.