Лечебница для попаданки. Проклятие прилагается

Глава 8

Аделина

Врываюсь в комнату отца без стука и зажимаю рот руками, стоим мне увидеть его на полу.

Он лежит ничком, перед кроватью. В том же дорожном костюме, что был вчера.

Его рука неестественно подвёрнута, рядом, на полу валяется раскрытый дневник, упавший вслед за ним.

Я падаю на колени перед отцом и с трудом переворачиваю.

В ответ мне раздаётся протяжный хриплый стон.

Он ЖИВ!

О боги, он жив!

- Папа! Папа, что с тобой? — зачем-то спрашиваю я. Хотя уже и сама понимаю, что это инсульт.

Половина лица Альберта фон Штраус повисла, подчёркивая яркую асимметрию.

Следом за мной в комнату заходит Грета. Где-то то ли внутри стен, то ли из коридора раздаётся топот ножек эльфискулей.

- У него удар, — я с надеждой смотрю на Грету и укладываю голову “отца” себе на колени. - Нужно послать за врачом!

Но Грета только качает головой.

- Я заплачу! Я что-нибудь придумаю! — из груди рвётся стон.

- Дело не в деньгах, — удивительно сухо и спокойно раздаётся её голос. - Ваш отец — единственный врач на многие мили вокруг. Не могу сказать, что местные жители возлагали на его приезд большие надежды, но надеялись, что он задержится.

- Значит, мы ничего не можем сделать? — спрашиваю я и чувствую, как по щеке стекает слеза.

Да, Альберт фон Штраус не мой родной отец. Он не вырастил и не воспитал меня.

Но он был рядом со мной, когда я попала в этот мир, заботился и терпеливо выслушивал мои глупые вопросы об этом мире, которые первое время сыпались из меня.

И даже если он догадался, что я больше не его дочь, то не перестал от этого относиться ко мне с теплотой и нежностью.

Он— единственная веточка, что связывает меня с этим миром и даёт хоть какой-то покой и уют. Боюсь представить, что со мной будет, если его не станет.

Я не знаю нашего положения в обществе, не знаю своих возможностей, и вообще ничего не знаю о долгах и как их отдавать.

А то, что они есть — это факт. Бо́льшую часть Альберт фон Штраус погасил из моего приданого, но на всех кредиторов денег не хватило.

Вообще, всё это прошло мимо меня. Точно так же, как расторжение помолвки с женихом Аделины. Я смотрела на всё это отрешённо, потому что знала - это не моя жизнь. И надеялась, что вот-вот меня закинет обратно. В мою жизнь, к моему неверному жениху.

Но реальность оказалась иной.

- Ну почему? - Грета садится рядом со мной на колени и прощупывает пульс у Альберта фон Штраус. - Эль. Эль!

Словно из воздуха появляется эльфискуль, обводит нас мутным взглядом и кивает.

- Эль, мне нужна настойка мелиссы, лавандовые подушечки и отвар коры ивы.

Существо кивает и медленно растворяется в воздухе.

- Марта! - Грета обращается к запыхавшейся экономке, которая только что появилась на пороге. - Бери герра доктора за ноги, мы с мадемуазель Штраус поднимем за руки. Надо уложить его на кровать.

Мы подчиняемся приказам старшей медсестры.

Укладываем отца на кровать, стягиваем с него сапоги и порядком запылённый пиджак.

Как раз вовремя, на пороге спальни появляются эльфискули. Испуганной стайкой они жмутся к деревянному косяку и с тоской наблюдают, как мы суетимся вокруг отца.

- Подушка, — подаёт слабый голосок Эль и протягивает небольшую подстилку, от которой исходит яркий аромат лаванды.

- Мадемуазель Штраус, — Грета берет подушку, — поднимите ему голову.

Вдвоём нам удаётся уложить отца на подушки, среди которых лежит и тонкая подстилка из лаванды.

На тумбочке словно из ниоткуда появляются глиняные кружки с жидкостью. Одна с тёмной и мутной жижей, другая с белой опалесцирующей.

- Что это? — хмурится Грета, поднося одну из них к носу и осторожно принюхиваясь. - Настой змеиного корня? Но откуда?

Эльфискули только руками разводят.

- Замечательно! Не думала, что у нас осталось этот настой, — медсестра осторожно вливает отцу в рот всё до капли этого странного зелья.

Следом берёт вторую кружку с мутной жидкостью и также настойчиво и терпеливо вливает отцу в рот и этот настой.

А уже через несколько минут дыхание отца становится ровнее, а веки начинают дрожать.

С трудом он открывает глаза и обводит нас мутным взглядом.

Его сухие, потрескавшиеся губы подрагивают, он силится что-то сказать, поднять руку. Но не может.

От разочарования и усилий в уголках его глаз выступают слёзы.

- Всё будет хорошо, папа, — шепчу я и подхватываю его ладонь. Сжимаю и возвращаю её на место, накрыв сверху одеялом. - Мы справимся. Я пока не знаю как, но мы справимся. И лечебницу восстановим.

Я говорю что-то ещё, но как никогда отчётливо понимаю, что пока отец не встанет на ноги, нам некуда идти. Совсем.

Эта лечебница — единственное место, где мы можем переждать тяжёлые времена.

И пока отец не в состоянии ничего делать сам, мне придётся как-то налаживать дела.

Одинокая слезинка срывается с его ресниц и катится по морщинистой щеке.

Я вижу, как ему больно оттого, что он, мужчина, и оказался у меня на руках. Не он заботится обо мне, а становится обузой.

Но сейчас это меньшее, за что я стала бы переживать.

Главное, поставить его на ноги.

Об остальном буду думать позже.

Даже такое короткое общение отнимает у отца много сил, и он быстро засыпает.

А я поднимаюсь и выхожу из комнаты.

Не прошу никого меня проводить. Просто бреду по старинным коридорам и переходам, подобрав длинные юбки.

Кончиками пальцев свободной руки касаюсь старых стен. И чувствую странное тепло.

Словно под выгоревшими обоями ещё теплится живое сильное сердце этой лечебницы.

Делаю глубокий вдох, и вместе с горечью лекарств я впитываю мягкое тепло нагретого на солнце дерева.

Наверное, так здесь и должно пахнуть. Всегда.

Я не знаю, куда иду, но, кажется, дом сам ведёт меня.

И самое удивительное, что я не замечаю гнилых досок на пути, не спотыкаюсь о рассохшиеся пороги и не стряхиваю с головы сухих пауков и мух.