Лечебница для попаданки. Проклятие прилагается

Глава 12

Я замираю, не в силах отвести взгляд от окна. Тень всё ещё стоит там — неподвижная, зловещая, будто впитавшая в себя весь вечерний сумрак.

Сердце замирает в груди, холод пробегает по венам. Эльфискуль дрожит, а её крошечные пальцы впиваются мне в руку, словно она боится, что я брошу её и кинусь вперёд одна против этой безмолвной угрозы.

— Кто это? — шепчу я едва слышно, боясь, что громкий голос разозлит тень.

Но ответа нет.

Ветер шевелит мои волосы невидимой рукой и предостерегает: «Не ходи туда».

Но уже поздно — ноги сами несут меня обратно в дом. Я бегу, почти поскальзываясь на камнях, забывая обо всём на свете, кроме этого ощущения неотвратимой опасности.

Коридоры лечебницы, ещё недавно казавшиеся мне уютными и родными, теперь дышат угрозой. Каждый скрип половиц отдаётся в висках, а тени, скользящие по стенам, кажутся живыми существами, выслеживающими меня из укромных уголков.

Я поднимаюсь по лестнице, крепче сжимая руку эльфискуль.

— Не бойся, — говорю я, больше для себя, чем для неё. Мой голос слаб, но в нём звучит упрямство. Я не позволю страху победить меня. Я должна быть сильной — ради отца, ради всех, кто остался.

Дверь в комнату отца приоткрыта. Я толкаю её плечом, сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно на другом конце коридора. В голове мелькают самые страшные картины — но в комнате тихо.

Комната пуста.

Нет, не совсем. Отец лежит на кровати, как я его оставила. Его дыхание ровное, лицо бледное — даже слишком бледное, словно из него вытянули всю жизнь. Я стою у порога, пытаясь понять, что изменилось, почему тревога не уходит.

Но тени нет. Той самой тени, что только что стояла за окном. Я подхожу к стеклу, осторожно прикасаюсь к нему — оно ледяное, на нём нет ни единого отпечатка, ни малейшего следа. Словно всё случившееся — лишь моя фантазия, игра перепуганного воображения.

— Где она? — спрашиваю я у эльфискуль. В её огромных глазах отражается полумрак, тревога и растерянность.

Она только качает головой, прижимаясь ко мне сильнее. Я опускаюсь на колени рядом с кроватью отца и беру его руку. Его кожа горячая и сухая, а пальцы слабо сжимают мои, будто он хочет что-то сказать, но не может найти слова.

— Папа, ты видел что-то? — спрашиваю я, но он не отвечает. Только слабо сжимает мои пальцы, и этот жест кажется мне последней ниточкой, связывающей его с реальностью.

Мы с эльфискуль выходим в коридор. Я не могу просто так оставить это. Кто-то был здесь. Кто-то наблюдает. Я чувствую взгляд между лопаток, слышу в каждом шорохе дыхание чужого присутствия.

— Пойдём, — говорю я. — Надо проверить весь дом.

Мы обходим каждый угол, не пропуская ни одной щели, ни одной тёмной ниши. Я открываю дверь в подвал, где когда-то слышались странные стуки; захожу на кухню, где обычно пахнет хлебом и сушёными травами.

Я даже поднимаюсь на чердак, хотя сердце сжимается от ужаса — там пусто, только шорох мышей и паутина в углу.

Но ощущение, что за нами следят, не отпускает меня ни на минуту. Будто бы тень растворилась в самом воздухе, впиталась в стены, теперь живёт здесь, среди нас.

Вернувшись в свою комнату, я сажусь на кровать, опускаю голову на руки. Всё тело наливается усталостью, и только страх не даёт мне провалиться в забытьё.

— Что происходит? — шепчу я, обращаясь то ли к себе, то ли к эльфискуль, то ли к самому дому, в котором больше нет покоя.

Эльфискуль тихо прыгает мне на колени, устраивается там, свернувшись калачиком. Её маленькое, дрожащее тельце ищет защиты и тепла. Я глажу её по голове, чувствуя, как она вся сжимается от страха.

— Ты тоже боишься? — спрашиваю я.

Она кивает, не поднимая на меня глаз.

— Но мы справимся, — говорю я, опять же, больше для себя. — Завтра мы найдём воду. А потом разберёмся с этой тенью.

Но даже мне мои слова кажутся неубедительными. Я повторяю их, чтобы не сойти с ума от беспомощности.

Утро не приносит облегчения. С первыми лучами солнца я выхожу во двор. Колодец всё ещё сухой, родник — недоступен, вода по-прежнему остаётся самой страшной и неразрешимой проблемой.

— Что будем делать? — спрашивает Марта, когда мы собираемся на кухне. Её голос хриплый, глаза усталые.

— Искать другой источник, — отвечаю я, стараясь звучать уверенно. — Или чинить старый.

Грета молчит, но её взгляд говорит красноречивее любых слов: «Это бесполезно». Она качает головой, сжимая губы.

Да, мотивация — явно не её конёк.

Устало опускаюсь на стул и тянусь к кружке с молоком.

Запоздало понимаю, что кроме Греты и Марты в кухне никого нет.

- А где эльфискули? — удивлённо приподнимаю брови.

Обычно такие бойкие, они с самого раннего утра шуршат по углам, помогают и не очень.

- Исчезли, — всплёскивает руками Марта. - Вчера поздно вечером. Все как один.

Внутри растёт и ширится тревога.

Исчезли? Но куда они могли уйти? А главное — почему?

И тут же перед глазами встаёт ужасная тень, что стояла в окне отца, и дрожащая от страха Эль.

Они ушли. Потому что испугались.

Закусываю губу, чтобы не разрыдаться.

Опускаю голову на руку и тяжело вздыхаю. А уже в следующую секунду я чувствую осторожно прикосновение.

Словно кто-то дёргает меня на краешек платья, чтобы привлечь внимание.

- А? — поднимаю голову и вижу их!

Эльфискули!

Все здесь! Они стоят чумазые, уставшие, но у каждой в руках по плошке или ведёрку с водой!

Нет, даже не так!

В их крошечных чашках и ведёрках сверкает серебристая светящаяся жидкость.

- Эль! - Грета опускается перёд эльфискулями на колени и заглядывает в их посуду, — вы нашли источник?

- Мы спасены! — всхлипывает Марта и бросается обнимать меня.

- Мы спасены! — повторяю за ней я, забирая из рук Эль чашку с прозрачной серебристой жидкостью.