Лёд и пламя

Сердце почти отравлено... Пламенем.

Прошла неделя с того самого дня, как Фредерик впервые проник в Измерение Вечных Снегов. На тот момент он уже сделался хорошим знакомым проживающих там дочерей Зимы, снеговиков и снежинок, которые по просьбе Коулдины присматривали за ним во время её трёхдневного отсутствия. Однако кроме них за ним также следила и злая колдунья из рода одной из трёх ведьм-кобр, некогда перемещённых джинном в Англию из Сахары. Эти ведьмы, привыкшие к нескончаемому зною, к палящему солнцу и безграничным пескам, считали недостаточно тёплым даже английское лето, а уж зимой и подавно не находили себе места. Но вместо того, чтобы создать для себя уединённый мир, подобно нормальным обладателям магии, и выходить из него лишь на 3 месяца, помогая Лету, а также всем феям и волшебникам с летней магией поддерживать жару, эти змееподобные существа решили вовсе прекратить в Англии холодные сезоны, лишив волшебных сил всех отвечающих за эту страну дочерей Зимы. С этой целью одна из них создала кремень, способный разжигать огонь, который, охватывая дочерей Зимы, не грозил им сожжением (на что, впрочем, не способен и никакой другой огонь), но растапливал их внутренний лёд, превращая их в обычных людей. Четверо из дочерей Зимы, подвергшись воздействию такого огня, потеряли свои волшебные силы. Но затем Элейн похитила кремень у ведьм, чтобы принести свои силы в жертву любви, а после этого отдала его своим «сёстрам», которые, в свою очередь, спрятали его в ледяном замке в надёжном месте. Вскоре после этого в ходе «Войны стужи и зноя» создательница кремня и её сёстры были убиты. Впоследствии их потомки так и не смогли создать второй такой же кремень, сколько бы они ни пытались. Попытки проникнуть в Измерение Вечных Снегов и вернуть своё «наследие» также не увенчивались успехом — ведь стена, служившая границей между обыкновенной и ледяной пещерой, подчинялась лишь прикосновениям тех, чья суть есть лёд. Впрочем, когда-то ведьмы, владевшие кремнём, могли заставить стену исчезнуть с помощью извлекаемого из него пламени. Теперь же и это не представлялось их роду возможным, а если какой-нибудь из «кобр» и удавалось пробраться через портал вслед за кем-либо из дочерей Зимы, её тут же выгоняли обратно.

Когда же одна из ведьм узнала, что некий простой смертный теперь является желанным гостем в Измерении Вечных Снегов, когда она увидела, каким ярким пламенем загораются его глаза при взгляде на Коулдину, когда она услышала в его речах её обожествление, считавшееся в те времена явным признаком влюблённости, она увидела во всём этом шанс для себя. Теперь она надеялась отомстить за своих предков, отобрать силы у всех дочерей Зимы, а их измерение разрушить или же превратить в пустынный край горячих песков и сухих ветров.

В тот день ведьма наконец решилась на разговор со своим вероятным союзником. Около трёх часов она поджидала его у входа в пещеру со стороны людей.

Когда же наконец Фредерик вышел наружу, она обратилась к нему со следующими словами:

— Бедный, несчастный человек! Я ведь прекрасно вижу, как ты страдаешь из-за своей любви к ней. Я также вижу и то, как она страдает из-за невозможности быть с тобой. А ведь ты мог бы в одночасье прекратить всё это, если бы тебе было известно то, что известно мне.

Этими странными словами и своей египетской внешностью (поскольку первые пришедшие в Англию цыгане были приняты местными жителями за египтян) она напоминала цыганскую ворожею, каковой и посчитал её Фредерик.

— Позвольте угадаю: вы сейчас собираетесь предложить мне провести отворотный обряд за определённую уплату, — недоверчиво произнёс он, даже не поинтересовавшись, откуда ей известны какие-либо подробности о его чувствах и что она вообще имеет в виду.

— Не беспокойся, золото мне не нужно, — возразила ведьма. — И отворот я проводить не собираюсь — против истинной любви это всё равно бесполезно. А вот помочь тебе добыть волшебный кремень, сокрытый в стенах этого их ледяного Тауэра в Измерении Вечных Снегов, я бы могла. Если ты зажжёшь свой факел огнём, добытым из этого кремня, а затем бросишь его в свою возлюбленную, её ледяное сердце растает, и её прикосновения больше не причинят тебе вреда.

— Вы с ума сошли! — вскричал Фредерик. — Вы явно желаете её погибели. Но знайте: использовать меня в этой цели бессмысленно, я не стану её убийцей!

— Об этом тоже не переживай. Дочери Зимы не горят в огне — если мне не веришь, можешь спросить у одной из них. Загоревшись от этого пламени, она не сгорит, а лишь утратит свои губительные чары.

— Если бы она захотела их утратить, она бы уже давно сама бросилась в огонь от вашего кремня. А если она до сих пор этого не сделала, значит, она этого не желает.

— Её сердце колеблется между долгом перед природой и простым человеческим желанием счастья, — начала было ведьма. — Поэтому она и не решается на этот шаг, оставаясь глубоко несчастной. И только ты можешь положить конец её страданиям.

— Довольно! — воскликнул Фредерик. — Я не собираюсь делать этого против её воли! — После этого он быстрым шагом направился прочь от пещеры, даже не слушая тех слов, которые ведьма кричала ему вдогонку.

***

Ровно в полдень следующего дня Фредерик вновь пришёл в Измерение Вечных Снегов — на этот раз вслед за Авророй, которую он застал на льду реки, протекавшей неподалёку от пещеры. В тот день в Измерении было как-то особенно тихо и пустынно: подавляющая часть снеговиков, снежинок и практически все дочери Зимы находились в ледяном замке, занимаясь подготовкой к торжеству в честь дня создания Измерения. Лишь Кэндис и Джинджер оставались посреди открытого снежного пространства и поддерживали снегопад, да несколько снеговиков неспешно прогуливались посреди голубых и серебристых елей. Поначалу Фредерик составил им компанию, а затем, когда и эти снеговики ушли в замок помогать остальным, он остался в полном одиночестве. Некоторое время он бесцельно бродил среди заснеженных деревьев, погружённый в свои мысли. Но неожиданно он увидел на вечно тёмном небосводе алую вспышку полярного сияния. Он тут же пошёл на источник света и в конце концов вышел на открытую снежную равнину, которая казалась бескрайней. Посреди равнины стояла Коулдина с поднятой кверху правой рукой. Из её ладони струилось ослепительное красное свечение. Затем, достигая неба, оно окрашивало его в красные оттенки, с которыми по своей яркости не могли сравниться ни утренняя заря, ни вечерний закат. После этого свет, исходящий из руки Коулдины, сменился малиновым, а затем пурпурным, лиловым, лазурно-синим, светло-голубым и, наконец, ярко-зелёным. И каждый раз, соприкасаясь с небом, эти блестящие, искрящиеся вспышки озаряли его мерцающими огнями соответствующего цвета. Никогда прежде Фредерик не видел явления более грандиозного и прекрасного, чем эти переливы света разных оттенков. Ни летнее, ни осеннее, ни весеннее буйство природных красок не могли превзойти эту игру света на ночном небосводе своим великолепием и блистательностью. Однако ещё более великолепной и притягательной в этот волшебный миг казалась сама Коулдина. В блеске её кристальных, лазурных глаз, в её гордом, уверенном взгляде, в её эффектной позе было столько величественности, что, казалось, любой созерцатель этого магического акта должен был увидеть в ней не ведьму, но настоящую античную богиню. Теперь Фредерик преклонялся пред её могущественным волшебным даром как никогда, он и представить себе не мог Коулдину без её зимней магии. Сейчас он точно знал, что ничто на свете не сможет заставить его поднять руку на источник столь дивных, прекрасных явлений, каковым было это развернувшееся над его головой полярное сияние. Более того, если ещё утром по дороге сюда в его голову приходили мысли о том, чтобы расспросить Коулдину о кремне, если он предполагал, что ей просто может быть неизвестно о его существовании или местонахождении, то теперь он окончательно отказывался от всяких намерений малейшего упоминания при ней этого кремня, этого воплощения зла. Ведь очевидно, что без своей чудесной магической силы она будет уже не той Коулди, какой она является сейчас. Конечно, тогда он всё равно любил бы её и принимал бы её такой, какая она есть, точно так же, как и теперь. Но разве потеря волшебных сил, пусть даже и представляющих опасность для людей, сделала бы её счастливой? Несмотря на то, что даже в это мгновение холодное лицо Коулдины выражало равнодушие, как обычно, её сверкающие глаза свидетельствовали о самом глубоком, самом возвышенном счастье, какое только можно испытывать…