Лед и Пламя Невских берегов

Глава 3: Отблески льда / Чужая Кровь

Роман Волков

Тишина после нее оглушала. Как будто кто-то выключил шумовой фон вселенной, оставив только гул в ушах и назойливое шипение дождя за окном. Я стоял посреди своего лофта, аптечка так и осталась нераспечатанной в моей руке. На сером диване – только вмятина от ее тела да пара черных, шелковистых волос, прилипших к ткани. Она ушла. Скорее, сбежала. Как ошпаренная, едва смогла встать.

Принцесса. Чертовски гордая. И чертовски глупая. С такими ребрами и сотрясом – и на улицу, в ночь. Я подошел к окну, отдернул тяжелую штору. Внизу, под крышей промзоны, мелькнули фары такси, резко тронувшегося. Увезло. Надеюсь, не к праотцам по дороге.

Волк внутри заныл странным, незнакомым тоном. Беспокойство. Глупость. Она же оборотень. Выживет. Вылечится за пару дней. Но кто она? Этот вопрос гвоздем засел в мозгу. Богатая. Очень. Рэндж Ровер последней модели – не студентки на стипендию. Оборотень. Сильный дух, несмотря на хрупкость. И этот ледяной, пронзительный взгляд... Он будто прожигал насквозь, оставляя ожог. Отец... он... Ее испуганный шепот эхом отдавался в тишине. Папочка явно не тот, кто обнимает по утрам. Жесткий. Как мой собственный.

Я потянулся к шее, к тому месту, где голова змея касалась челюсти. Кожа под пальцами была горячей. Черновы. Мысль ударила внезапно, как током. Неужели? "Северный Щит" любил выряжать своих пауков в шелка. А бледность, черные волосы, эти ледяные глаза... Слишком похоже на описания Артемия Чернова в молодости. Дочь? Наследница? Если да... Черт. Черт возьми! Я, Роман Волков, сын Альфы "Стальной Стаи", только что спас жизнь дочери нашего злейшего врага. Вытащил ее из пекла, притащил в свое логово. Идиотизм космического масштаба.

Горькая усмешка скривила губы. Отец, узнай – сожрал бы живьем. И был бы прав. Это не просто слабость. Это – предательство клана. Пусть невольное. Пусть по зову инстинкта. Но факт. Я повернулся от окна, взгляд упал на диван. На эти два черных волоска. Чужой след на моей территории. Опасный след. Если это она... Если это Чернова... Война между "Стаей" и "Щитом" и так тлеет, как фитиль. Искры хватает. А тут – целый костер нелепости. Нужно выяснить. Быстро. До того, как кто-то другой ее найдет. Или пока ее отец не начал рыскать по городу. Я схватил мокрую куртку. Запах гари, ее духов и чего-то дикого все еще витал в воздухе. Сложный коктейль. Как и эта ночь. Пора в путь. Найти призрака с ледяными глазами. Прежде чем она станет моей гибелью или гибелью для всех нас.

Микаэлла Чернова

Боль. Она была моим единственным спутником в такси. Колючий, нудный спутник, сидевший рядом и тыкавший ножом в бок на каждой кочке. Город за окном плыл в дождливой мгле – темные громады, мокрый блеск асфальта, расплывчатые огни. Питер. Моя тюрьма. Возвращалась я в нее не героиней, а жалкой беглянкой. С разбитой машиной, разбитым телом и... разбитым чувством чего-то нелепого.

Особняк. Белый, холодный, как надгробие. Фары такси выхватили из тьмы знакомые колонны, тяжелую дверь. Сердце бешено колотилось, не только от боли. Страх. Перед ним. Перед его гневом. Я переплатила водителю, чтобы он помог мне дойти до двери. Стыд жгал щеки. Я, Микаэлла Чернова, наследница "Северного Щита", опираюсь на плечо вонючего таксиста. Унижение.

Дверь открыл Кирилл. Мой... что? Телохранитель? Нянька? Надзиратель? Его карие глаза обычно теплые, преданные расширились от шока, потом сузились, сканируя меня с ног до головы – мокрую, грязную, бледную, с перекошенным от боли лицом.

— Мика! Боже! Что случилось? — Его голос – смесь тревоги и упрека. Он ловил меня, когда я пошатнулась, его руки – сильные, привычные – обхватили меня. Запах его одеколона, знакомый с детства, вдруг показался удушающим после... после того логова, после запаха дождя, кожи и чего-то дикого.

— Авария... — выдавила я, пытаясь выпрямиться, отстраниться. — На трассе... Машина...

— Где?! Как?! Почему не позвонила?! — вопросы сыпались, как град. Его пальцы впились в мой локоть слишком сильно. Забота? Или контроль?

— Не могла... — прошептала я, глотая ком в горле. — Вытащили... Чужой... — Карие глаза. Змей. Грубый голос: "Держись". Образ вспыхнул ярко, вызывая странный спазм в груди, не связанный с болью в ребрах. — Помоги дойти... до комнаты...

Кирилл что-то пробормотал сквозь зубы, но поволок меня по мраморным полам. Вестибюль казался огромным, пустым, зловещим. Каждый шаг отдавался эхом. И вот он. Кабинет. Дверь приоткрыта. Я замерла, как мышь перед змеиной норой. Кирилл постучал, почтительно.

— Артемий Сергеевич? Микаэлла... Она в порядке, но... авария.

В дверном проеме возник он. Отец. Высокий, прямой, в безупречном темном халате. Его серые глаза – холодные, как галька на дне Невы – скользнули по мне. От мокрых, грязных туфель до спутанных черных волос. Ни тени тревоги. Только... оценка. Как смотрят на поврежденный товар.

— Авария? — голос ровный, без интонаций. — Где машина?

— На... на трассе... КАД... — мой голос дрожал, я ненавидела себя за эту слабость. — Врезалась в отбойник... Занесло...

— Целый Рэндж Ровер ... — он покачал головой, взгляд стал еще холоднее. — И ты? Цела? — не "Как ты?", не "Боже, дочь!". Цела? Как про механизм.

— Ребра... Голова... — я едва стояла, опираясь на Кирилла. Боль и унижение смешались в ядовитый коктейль.

— Отведи ее в комнату, Кирилл. Вызови нашего врача. — Он махнул рукой, уже отворачиваясь. — Утром доложишь подробности. И узнай, где машину отвезли на утилизацию. Уродовать вид города она не должна.

Он ушел. Просто... ушел. Закрыл дверь кабинета. Тихий щелчок замка прозвучал громче грома. Я стояла, оглушенная. Не болью. Его... ледяным безразличием. Машина. Его волновала только машина. Мои сломанные ребра, шок, страх – ничто. Пыль.

Кирилл осторожно повел меня вверх по лестнице. Его лицо было напряженным. Я чувствовала его взгляд на себе. Любопытный? Сочувствующий? Подозрительный? Чужой... Что я сказала про того, кто вытащил? Сказала ли я достаточно? Слишком много? Голубые глаза застилали слезы, но я сжала веки. Плакать? Нет. Никогда. Не перед ним. Не перед собой. Не перед этим проклятым домом. Боль в боку горела, напоминая о столкновении. О карих глазах в ночи. О тепле чужой руки, которая, кажется, была единственной, кто в эту ночь увидел во мне человека, а не... не поврежденное имущество. Белый волк внутри завыл тихо, протяжно. От боли. От одиночества. От предчувствия новой, еще более страшной бури. Война кланов только начиналась, а я уже чувствовала себя ее первой, растоптанной жертвой.