Лед и Пламя Невских берегов

Глава 12: Ярость Сына / Пепел и Позолота

Роман Волков

Боль стала моим новым ритмом. Каждый вздох отдавался тупым ударом в ребрах, каждый стук сердца – раскаленным гвоздем в виске. Прошла неделя. Неделя ада. Неделя ярости, что пожирала изнутри, не находя выхода. Меня держали здесь, в этом проклятом убежище, как раненого зверя в клетке. Лечили. Выхаживали. Чтобы снова бросить в бой.

И самое поганое – молчание. Ее молчание. Та самая записка, переданная через какого-то подставного мальчишку, обожгла пальцы, как раскаленное железо. «Не пытайся связаться. Забудь.» Коротко. Безжалостно. По-черновски. Как будто ничего и не было. Ни леса. Ни танца. Ни ее дрожи в моих руках. Ни ее взгляда, полного прозрения в ту ночь на заводе.

Ложь. Все было ложью. Красивой, хрупкой, как тот фарфор, что она, должно быть, коллекционирует в своем особняке. А я, как последний лох, поверил. Поверил в ее невинность. В ее страх. В ее… притяжение ко мне. Глупец.

Я с размаху ударил кулаком по бетонной стене. Кожа слетела, выступила кровь. Хорошо. Физическая боль была проще. Она заглушала ту, другую, что сидела глубоко в груди и грызла, грызла без остановки.

— Опять стены ломаешь? — в дверном проеме возник отец. Геннадий Волков. Мой дорогой папочка. Он вошел, осмотрел мою разбитую руку, скучающим взглядом. — Злиться – бесполезно. Действовать – продуктивно.

— Я готов действовать! — вырвалось у меня, голос сорвался на рык. — Выпусти меня отсюда! Я разнесу все их помпезные бордели с картинами в пыль!

— Твоя девчонка уже делает это за нас, — отец усмехнулся, пожимая плечами. Он подошел к столу, швырнул передо мной пачку свежих газет. — Смотри. Еще одна «разоблачительная» статья о наших поставках металла. Еще один скандал. Она бьет точно в цель. Умно. Подло. Эффективно. Настоящая Чернова.

Я схватил газеты, швырнул их об стену. Бумаги разлетелись белыми птицами.

— Она не такая! — зарычал я, сам уже не веря в это.

— А какая? — отец поднял бровь. — Невинная овечка? Ты видел ее в деле? Видел, как она работает? Она – их новое тайное оружие, Роман. И ты позволил ему прицелиться в себя. В нас.

Его слова впивались, как отравленные иглы. Он был прав. Я видел. Видел ее хватку. Ее стратегический ум. Но я видел и другое! Видел ее слезы над разорванной картиной! Видел ее испуг… Ее… черт!

— Она использует тебя, сынок, — голос отца стал мягче, почти отеческим. Ядреной смесью цинизма и ложной заботы. — Играет на твоих эмоциях. А ты уже и влюбился как мальчишка?! А сама тем временем громит нас по всем фронтам. Ты действительно хочешь и дальше быть ее мальчиком для битья? Или ты покажешь ей, кто здесь Альфа?

Он подошел, положил тяжелую руку на мое неповрежденное плечо. Его взгляд горел холодным огнем.
— Иди. Выпусти пар. Покажи этим выродкам, что «Стальная Стая» не сдается. Что за каждую их пакость мы отвечаем огнем и кровью. Ярость – твое оружие. Не прячь ее. Направь в нужное русло.

Он ушел, оставив меня наедине с бешенством и горькой правдой. Он использовал меня. Так же, как и она. Но сейчас его правда горела жарче. Ярость, черная, густая, как смола, залила все внутри. Она виновата. Во всем. В моих сломанных ребрах. В этом унижении. В этой боли, что разрывает грудь. В этой безумной тяге к ней и бешеному ритму сердца в груди от воспоминаний о прикосновении к ней.

Мне нужно было двигаться. Дышать. Ехать. Я натянул кожаную куртку и вышел в гараж. Мой «Харлей» стоял там, как верный пес. Я сел в седло, вжал стартер. Рев мотора слился с ревом в моей крови.

Я мчался по ночному городу, срываясь с светофоров, пугая редких прохожих. Ветер хлестал по лицу, но не мог сдуть образ ее ледяных глаз. Ее слов. Забудь. Как будто это так просто. Как будто она не вселилась мне под кожу, в самую душу.

И тут я увидел их. На набережной, под фонарем. Ее. Микаэллу. В длинном пальто, ее черные волосы развевались на ветру. И его. Какого-то стройного бледнокожего ублюдка. Старше нее лет на пятнадцать...

Они стояли близко. Слишком близко. Он что-то говорил, наклонившись к ней. Она улыбалась. Нет, не так. Она смеялась. Тихо, закинув голову. И тогда он взял ее лицо в руки и поцеловал. Нежно. Долго.

Мир взорвался в красное пламя. Тормоза взвыли, как раненый зверь. Я замер на байке, в пятидесяти метрах от них, не в силах отвести глаз. Предательство. Вот оно. Во всей своей пошлой, мерзкой красе. Пока я корчился от боли и ярости, она… она целовалась с другим. «Все кончено. Забудь.» Да, конечно. Чтобы освободить место для него. Выбрала себе кого-то из своих, чтобы порадовать папочку! Сука!

Она отстранилась, что-то сказала, снова улыбнулась. Ее голубые глаза сияли в свете фонаря. Без забот. Без угрызений. Ложь. Ее суть. Лед, который не растопить.

Я рванул с места, не в силах больше смотреть. Я мчался без цели, слепой от ярости, глухой ко всему. Ее образ – смеющийся, целующий другого – жёг сетчатку. Я винил ее. Во лжи. В предательстве. В том, что она заставила меня чувствовать себя последним идиотом. Но мы ведь никто друг другу... Так... лишь пара эмоций и ощущение "Что принадлежим друг другу..." Моих ощущений. Не ее... Винил в том, что даже сейчас, ненавидя ее всеми фибрами души, я хотел ее. Желал разорвать на части и прижать к себе.

Я загнал байк в глухой двор на Петроградке, где нас ждала группа моих ребят. Они увидели мое лицо и отшатнулись.

— Что, шеф?

— Охота открыта, — выдохнул я, и мой голос прозвучал чужим, хриплым от ненависти. — На всех. Кто носит знак «Щита». Без пощады. Без правил.

Я первым бросился в темноту, чувствуя, как кожа рвется, кости ломаются, давая выход черному волку. Моя ярость, моя боль, мое горькое разочарование выплеснулись наружу в вопле, полнем ненависти. Я был разрушением. Воплощенной местью. И я шел по городу, оставляя за собой кровь и печаль, пытаясь стереть ее образ. Ее смех. Ее поцелуй с другим.

Но чем больше я крушил, тем ярче она горела у меня в мозгу. Моя прекрасная, лживая, ненавистная Микаэлла. Я не мог вычеркнуть ее. Я мог только сгорать в этой ненависти, надеясь, что пепел наконец принесет покой.