Лед и Пламя Невских берегов

Глава 13: Пленники Обстоятельств / Золотая Клетка, Черная Ярость

Микаэлла Чернова

Тишина в моих покоях стала густой, липкой, как сироп. Ее нарушал только мерный шаг за дверью. Его шаг. Кирилл. Моя тень. Мой надзиратель. Мой верный пес, посаженный на цепь у дверей моей золотой клетки.

С того вечера на набережной все изменилось. Его преданность приобрела новый, удушающий оттенок. Он не просто охранял. Он контролировал. Каждый мой вздох. Каждый шаг.

— Куда ты? — его голос раздавался, стоило мне лишь приблизиться к выходу из личных апартаментов.

— В библиотеку. Взять книгу, — отвечала я, стараясь, чтобы голос не дрожал от бессильной ярости.

— Я принесу. Назови.

— Я сама могу!

— Приказ отца, Мика. Ты под защитой. Волковы озверели.

Он говорил это с таким искренним беспокойством, что хотелось кричать. Он не понимал, что его забота – это самые прочные решетки. Он был моим личным тюремщиком, любящим своего узника до смерти.

Он сопровождал меня на все встречи, даже самые незначительные. Стоял за моим плечом, его карие глаза – обычно теплые – теперь сканировали всех с холодной подозрительностью. Он просматривал мою почту. Отсеивал «ненужные» звонки. Его присутствие стало константой, фоновым шумом моей жизни, таким же неизменным, как стук моего сердца.

Я пыталась протестовать. Однажды вечером я повернулась к нему, вся дрожа от унижения:
— Кирилл, это уже слишком! Я не ребенок! Я не нуждаюсь в круглосуточной няньке!

Он посмотрел на меня с таким искренним недоумением и болью, что мой гнев растаял, оставив лишь горькую вину.

— Я не нянька, Мика. Я твой щит. После того, что случилось... после того, как он чуть не... — он сжал кулаки, его челюсть напряглась. — Я не допущу, чтобы кто-то причинил тебе боль снова. Никто. Даже если тебе это не нравится.

И я сдалась. Потому что он был прав. Волковы буйствовали. Их ответные удары становились все жестче, все кровопролитнее. И где-то в глубине души, под слоями гнева и обиды, жил страх. Не за себя. А за него. За Романа. Чью ярость я сама и разожгла.

Я стала идеальной наследницей. Холодной. Расчетливой. Неумолимой. Я придумывала новые ходы, новые удары по репутации Волковых. Я стала мастером игры в тени, в которую меня втянули. Отец был в восторге. Он видел только результат. Он не видел, как его дочь медленно умирает внутри, запертая в роскошной ловушке из долга, страха и чужой, удушающей заботы.

По ночам я подходила к окну и смотрела на город. Где-то там бушевал он. Мой черный волк. Раненый. Обезумевший от ярости. И я, его белая волчица, была заперта в самой прочной клетке – в клетке, которую построила себе сама своими руками. Мы были пленниками. Каждый в своем аду. И моя клетка, хоть и была золотой, душила куда сильнее, чем любая подземная тюрьма.

Роман Волков

Ярость. Адреналин. Это был мой новый кислород. Мой новый кайф. Все остальное – еда, сон, мысли – было белым шумом, фоном для единственного важного дела: разрушения.

Мой черный волк выл внутри без остановки. Он больше не просился наружу. Он жил там, под кожей, вечно голодный, вечно злой, требуя крови. Требуя мести. И я его кормил.

Мы прошлись по всем их притонам, всем «нейтральным» злачным местам, где тусовались шавки Черновых. Мы не предупреждали. Мы не вели переговоров. Мы входили и крушили все на своем пути. Я шел впереди, ощущая, как мышцы рвутся и кости трещат, выпуская на волю ту самую черную, лохматую бестию, что стала моим истинным лицом.

Я не чувствовал ударов. Не чувствовал усталости. Только сладкий, пьянящий восторг, когда когти рвут плоть, когда зубы впиваются в горло, когда слышишь хруст чужих костей под своими лапами. Я был оружием. Чистым, бездумным, разрушительным. И мне это нравилось.

Отец хлопал меня по плечу, его ухмылка стала моим главным одобрением.
— Вот так, сынок! Вот так их! Покажи им, кто в городе хозяин! Пусть знают цену за предательство!

Предательство. Ее лицо. Ее смех. Ее поцелуй с тем ублюдком-телохранителем. Об этом я узнал совсем недавно. Этот чертов Ромэо был ее телохранителем. Тенью, следовал всюду как мне сказали. Я представлял ее в его руках... Когда он там рядом... По ночам. Воспаленый мозг рисовал картины полные их страстного соития. Это жгло меня изнутра, подливая масла в огонь моей ярости. Каждый удар, который я наносил, был по ней. Каждый крик боли – ее именем. Я стирал ее с лица земли, как она стерла меня из своего сердца. А был ли я там вообще? Или это все иллюзия моего воспаленного сознания...

Но по ночам, когда адреналин отступал, и я оставался один в своем логове, весь в синяках и ссадинах, пахнущий кровью и потом, появлялось другое. Пустота. Огромная, черная, как космос. И в этой пустоте жила она. Ее голубые глаза. Ее тихий шепот в лесу. Ее дрожь в моих руках на балу.

Я рычал, бил кулаками по стенам, пытаясь загнать ее образ обратно в небытие. Но она возвращалась. Навязчивая. Неистребимая. Как призрак.

Однажды ночью, после особенно жестокой зачистки, я стоял под ледяным душем, смывая с себя чужую кровь, и меня вдруг вырвало. Слишком много виски. Слишком много ненависти. Слишком много всего. Я сполз вниз по кафельной стене, сидя на холодном полу, и просто дышал, чувствуя, как тело болит, а душа... душа просто онемела.

Волк внутри заскулил. Не от ярости. От чего-то другого. От тоски. По тому, что было. По тому, кем я был до нее. До всей этой войны.

Я поднялся, посмотрел на свое отражение в запотевшем зеркале. Изможденное лицо. Глубокие тени под карими глазами, в которых не осталось ничего, кроме пустоты и гнева. Змей на шее казался блеклым, уставшим.

Я был пленником. Пленником своей ярости. Пленником ее образа. Не понимая как так вышло, что я обезумел от чувств к ней... Пленником войны, которую не начинал, но которую теперь вел с ожесточением обреченного. Моя клетка была из крови и боли, и я сам был и заключенным, и тюремщиком. И ключ от нее был не у меня. Он был у нее. У той, что сидела в своей золотой башне и, наверное, даже не вспоминала моего имени.