Лед и скальпель

Глава 1. Авария

Стоя на балконе, я жадно вдыхала свежий воздух — он был густой от утренней росы и пах нагретой за лето травой. Солнце только-только начало всходить, и его первые лучи, ещё не обжигающие, а ласковые, скользили по крышам домов. Вдали, на самом краю неба, тянулись первые облака, окрашенными в нежно‑розовый и бледно‑жёлтый, будто кто-то осторожно смешал акварель.

Из сквера неподалёку доносилось пение птиц — не обычное, будничное, а особенно звонкое, словно они тоже радовались этому редкому, почти тихому утру. Я стояла, не шевелясь, и чувствовала, как прохладный воздух, острый и чистый, обжигает лёгкие, добирается до самых костей и рассыпается мурашками по коже. Эта лёгкая дрожь была приятной — она прогоняла сонливость, заставляла сердце биться чуть быстрее, возвращала меня к жизни.

Последние пару часов я только и делала, что клевала носом. Даже три кружки крепкого кофе не смогли прогнать эту вязкую, тяжёлую усталость. Но сейчас, среди этого рассвета, под пение птиц, ко мне возвращалось то, чего так не хватало, — ощущение, что я всё ещё здесь, что я справляюсь. До конца дежурства оставалось около четырёх часов, а потом — целых сорок восемь часов свободы, тишины и сна. Я потянула руки вверх, чувствуя, как хрустят суставы, и улыбнулась, осознавая, что выхожу на финишную прямую.

Сегодняшнее утро было на удивление спокойным — таким же тихим, как и почти всё моё дежурство. А ведь в последнее время суточные и ночные смены давались тяжело. Особенно летом: казалось, город сходил с ума. Аварии на машинах, мотоциклах, нелепые, страшные случайности — и почти всегда пик приходился на ночь. Иногда мне казалось, что это просто моё невезение, но статистика говорила сама за себя.

За сегодняшнее дежурство пациентов было на удивление немного, да и травмы — не из тех, что заставляют сердце замирать. Парень с друзьями поехал на отдых и наступил на стекло — пришлось долго доставать осколки. Кого-то укусила собака, у кого-то был вывих, а ещё пришлось вырезать аппендицит. За пару лет работы в больнице такое дежурство казалось почти обычным, даже, я бы сказала, удачным.

Но стоило мне об этом подумать, как мой короткий, едва успевший начаться перерыв закончился. И это тихое утро, которое обещало остаться спокойным, вдруг резко оборвало все мои надежды. На телефон пришло сообщение: «Везут с ДТП на мотоцикле — парень и девушка, сразу к тебе».

Я знала эту статистику — ДТП с мотоциклами почти всегда означали что-то серьёзное. Как можно быстрее я поспешила к себе в кабинет, уже мысленно готовясь к худшему, и стала ждать пациентов.

Спустя пару минут в кабинет зашла пара.

Парень сидел в коляске, весь в крови. Только правая часть лица была видна — её кто-то пытался вытереть, но кровь всё равно проступала снова. В некоторых местах она уже высохла, тёмными, жёсткими корками. Кофта была порвана, а кожа на руках и ногах — стёрта до красноты, местами до тонкой, болезненной плёнки. Я невольно задержала дыхание, словно могла почувствовать эту боль на себе.

В руках он всё ещё держал шлем — как что-то важное, как последнюю защиту, которая не помогла. На голове у него была повязка, явно наложенная в спешке, — она едва сдерживала кровь.

За ним вошла девушка. Она выглядела не так страшно, но тоже была далека от нормального вида. Её тёмные волосы растрепались, пряди липли к влажному лбу. Руки были скрещены на груди, будто она пыталась защититься от всего мира, а голова опущена, словно ей было стыдно — или страшно. Кожа была неестественно бледной, глаза — заплаканными: то ли от боли в исцарапанных руках и ногах, то ли от ужаса, который ещё не успел отступить.

Теперь я заметила шрам — тонкий, едва заметный, на её щеке. Он был совсем старый, но сейчас почему-то бросался в глаза, подчёркивая контраст между её относительно целыми чертами и тем, что творилось с парнем.

— Присаживайтесь, — сказала я девушке, а сама подошла к парню, быстро надевая перчатки. Движения были чёткими, почти механическими — так проще не думать о том, что видишь.

— С ним всё будет нормально? — она подняла голову, и в её голосе прозвучала такая отчаянная надежда, что на секунду мне стало не по себе. Но я не могла сейчас отвлекаться. Я должна была сосредоточиться на парне, на ране, на том, чтобы не упустить ничего важного.

— Да, если бы всё было серьёзно, вы бы не были у меня, а поехали бы, скорее всего, в операционную, — ответила я, находя рану и стараясь не замечать, как парень напрягается от боли. Он издал тихий, протяжный стон — короткий, но такой горький, что у меня внутри всё сжалось.

— Рана кажется неглубокой, — пробормотала я и достала фонарик, чтобы осмотреть зрачки. Свет был резким, чужим, но необходимым.

— Как вас зовут? Сознание теряли? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно.

— Алексей. Вроде нет, — ответил он с тяжестью в голосе, будто каждое слово давалось с трудом.

— Хорошо. Сейчас вам медсестра наложит повязку и швы, потом отведёт на КТ. Дальше утром всё расскажет врач. Паспорт у вас с собой? — я протянула руку, ожидая, что он достанет документ.

Девушка, которая до этого сидела тихо, почти не дыша, быстро полезла в свою сумочку и вытащила паспорт, протянув его мне дрожащими пальцами.

— Хорошо, сейчас я быстро всё заполню, и вас заберёт медсестра, — сказала я, садясь за компьютер. Пальцы забегали по клавишам, вводя данные, заполняя историю болезни. Одновременно я задавала привычные, отработанные до автоматизма вопросы: про хронические заболевания, аллергию, всё, что требовалось по инструкции.

— Меня будут госпитализировать? — спросил Алексей, и в его голосе послышалась усталость — не только физическая, но и та, что приходит после шока.

— Конечно. Или вы думаете, что с травмой головы вас отпустят домой? — ответила я без тени улыбки, но и без жестокости — просто констатируя факт.

— А с Никой всё будет в порядке? — он бросил взволнованный взгляд на девушку, о которой я на мгновение забыла. Она сидела на кушетке, временами вздрагивая, и её глаза метались между мной и Алексеем, будто она искала в наших лицах хоть каплю уверенности.