Леденцы на дне рюкзака

О мальчиках, девочках и неоправданных ожиданиях.

Куда, несчастный, скроюсь я, бежав

От ярости безмерной и от мук

Безмерного отчаянья?

Везде В Аду я буду. Ад — я сам.

Джон Мильтон.

Акт I 

 В начале осени, в необычайно жаркий для этого времени года день, ранним утром, распахивая настежь окно, Кира в очередной раз подумал о желании перевеситься через водоотлив и прыгнуть. Идею эту, однако, он тотчас отбросил — не хватало ещё ненароком сломать оконную сетку, и так державшуюся лишь на честном слове, и получить от бабушки выговор. К тому же, совершенно не хотелось перед выходом испачкать волосы в пыли или, чего доброго, зацепиться одеждой за ветку старого тополя.  

Кира поглубже вдохнул, прикрыл глаза и прислушался к крику беспокойных ворон, кружащих над соседским огородом. Он представлял себе двор: газон, ещё не успевший пожухнуть, красную “тойоту” около бани, угол кирпичного крыльца и бельевые верёвки с болтающимися на ветру кухонными полотенцами — картина знакомая, не меняющаяся вот уже 16 лет, и каждый раз вгоняющая тоску. Последнее время Кира всё чаще хандрил и был уверен, что именно среда порождала в нём чувство такой безысходности. Хотя, конечно, в тех условиях и при своём характере он был бы несчастлив где угодно, но в мысли о том, что тоска неразрывна связана именно с этим местом, никак не хотелось усомниться. Возможно, отчасти так оно и было. 

Уже прошёл почти год с того самого происшествия, вынудившего Киру до того углубиться в себя, что он приобрёл привычку зарываться в воображении. Он бродил по закоулкам воспалённого разума, из красивых книжных слов и запахов краски возводил новую реальность и научился воспроизводить те моменты жизни, которые запоминались больше остальных. В пересказах он без устали воскрешал самые непостижимые свои беды, и те становились ярче, пока ослепительный блеск вымышленной жизни полностью не затмевал тусклое однообразие жизни подлинной. И только тогда, заблудившийся, Кира вновь открывал глаза. 

Он знал, что там ему было не место, но всё же именно там он и был. 

Ничто не держало его в городе: мать свою он почти не знал, хотя та, кажется, жила всего в паре кварталов; отец и вовсе работал в другом городе, приезжал только на праздники и напоминал о себе звонками по воскресеньям. Кира воспитывался бабушкой — женщиной строгих нравов и скверного характера. Екатерина Филипповна не имела привычки терпеть возражения, пресекала всякие споры и была уверена в безукоризненном влиянии на семью. Кира не знал от неё ни любви, ни родительской ласки, и воспринимал, скорее, как суровую гувернантку, нежели действительно бабушку.  

Образование своего воспитанника Екатерина Филипповна ставила на первое место. С ранних лет молодой человек обучался иностранным языкам и литературе, участвовал в олимпиадах и научных конференциях — он чувствовал себя выставочной собачкой с кучей бесполезных медалек, гордиться которыми предстояло хозяйке, а не самому питомцу. Бабушке было удобно иметь при себе ребёнка, которым она могла похвастаться перед соседями: благодаря такому педантичному воспитанию, Кира являлся первым среди учеников не только своей школы, но и всего провинциального городка. Добиться этого, впрочем, было не сложно — даже молодые люди, задушенные теснотой и скукой, которая непременно случалась в глуши, утрачивали со временем всякое желание обучаться. Кира себе такого позволить не мог: бабушкин постоянный надзор вкупе с привитой страстью к книгам и особой любовью к Достоевскому взрастил в юной голове идею бунта против собственной малости, и он всё стремился доказать окружающим, что способен распрощаться с безрадостным детством, зелёными узорчатыми обоями в маленькой комнате и той особенной промышленной вонью, знакомой всякому, кому довелось проживать вблизи мясокомбината. Чувство глубочайшего омерзения ещё не раз искажало его тонкие черты, когда он в последствии пытался вообразить себе этот запах. 

К слову, Кира был в нужной степени хорош собою, когда не хмурил брови или же не кривил брезгливо тонкие губы. Внешность его вполне заслуженно характеризовалась симпатичной, хоть ничего выдающегося в себе не имела: тёмно-зелёные глаза с янтарными прожилками, доставшимися, по-видимому, от кареглазой матери; короткие рыжеватые волосы, всегда взлохмаченные в беспорядке руками; рост чуть выше среднего и болезненно худощавое телосложение — последнее время Кира почти ничего не ел.  

Потеря аппетита случилась с ним в один миг, совершенно неожиданно, и длилась вот уже несколько месяцев. Только на грани голодного обморока он мог вспомнить о яблоке, засунутом в рюкзак ещё три дня назад, но каждый раз жевал его без особого удовлетворения. Кира вживую много раз наблюдал, как выглядит расстройство пищевого поведения со стороны — частенько сталкивался с блюющими булимичками возле школьных туалетов — и потому уверенно себя к ним не относил. Его отказ от еды не был вызван желанием похудеть или чувством вины. Скорее, он напрочь забывал о потребности хоть иногда обедать.  

Происшествие заставляло его забывать. 

Двумя днями ранее, на торжественной линейке, Киру не узнали одноклассники — настолько он истощал и осунулся. И даже школьная форма, ещё год назад сшитая по фигуре, теперь болталась мешком, усиливая болезненный вид, который все почему-то хвалили. Слабое тело, с ранних лет измученное аритмией и лишённое физических нагрузок, в один миг стало ещё слабее — низкое давление и постоянное головокружение превратилось в норму. Кира же старался не придавать этому значения и сосредотачивался на вещах более значимых. К тому же, даже бабушка, называла нынешнее состояние лишь “подростковыми волнениями” и уверяла, что в скором времени они сами собой исчезнут. Тем не менее, на прошедший день рождения, исключительно из заботливых чувств, она подарила Кире смарт-часы, позволявшие следить за всеми изменениями в работе хандрящего сердца.