Леденцы на дне рюкзака

О прозвищах, именах и шоколадном печенье.

Акт I 

Кира хорошо помнил зелёные обои в комнате. “Виридиан” — так правильно назывался цвет стен, но выученное слово казалось неподобающе красивым для самой крошечной из трёх спален. Виридиановым был тюль на окне, диван и даже собственные глаза, простроченные поверх тонкими янтарными нитями. 

— Как тебя зовут? 

— Кира. Каспер. 

— А почему так тихо? 

С тех пор, как начал ходить в художественную школу, он выучился давать предметам цвета: пасмурное ноябрьское небо — антрацитовое; суп в школьной столовой — тициановый; дедушка, запирающийся в ванной — шафрановый. Кира был вне себя от изумления красивым и сложным словам, которые наполняли пространство его комнаты смыслом. 

— Я просто не понимаю, зачем ты спрашиваешь.  

— Боишься, что я забыл? С головой у меня пока всё в порядке, не волнуйся. Я просто хочу, чтобы ты назвала своё имя чуть громче. 

— Кира. Каспер. 

У эмоций тоже были цвета. В тот день Кира не мог дать им правильное название, но спустя месяц, вперившись взглядом в разбросанные пластиковые цветы на снегу, вспомнил подходящую масляную краску — церулеум. Он не любил этот оттенок: слишком светлый, неестественный, похожий на уродливую медицинскую шапочку. Тем не менее, тот подходил идеально. Им нельзя было нарисовать небо, но растерянность маленького ребёнка запечатлеть удавалось. 

— Бабушка говорит, что ты изъявила желание не выходить замуж, когда вырастешь. Не то, чтобы я пытался убедить тебя в обратном в твои одиннадцать, но мне интересно, что ты скажешь. 

— Придётся менять фамилию. Сложно найти ту, которая будет подходить. 

Если бы Киру спросили о воспоминаниях, он бы ответил, что в воздухе навязчиво пахло жёлтым кадмием и белилами. (Слово “ладан” он узнал гораздо позже.) Запах сопровождал его постоянно: преследовал в школе, на занятиях с репетитором, даже в постели. Не удивительно, что тот день не оказался особенным. 

— Какой должна быть подходящая? 

—  Та, которая не склоняется. 

Запах болезни навсегда останется в голове пятном из старого золота с кобальтовыми выбоинами под глазами — с тех пор это цвет Рождества. 

— Кажется, теперь понимаю. Но скажи мне, почему ты уверена, что со временем тебе не захочется говорить, как все остальные девочки? Ты же не против, когда мы с бабушкой это делаем. 

— Тогда я перестану быть собой. И с новой фамилией тоже. 

Жёсткие усы, похожие на выцветшую щётку для обуви, всегда по-доброму щекотали ухо, когда дедушка улыбался и целовал на ночь. Спустя несколько лет Кира нарисует их прессованным углём, так и не заставив себя прикоснуться к краскам. 

— Ты сейчас читаешь Шекспира, верно? Ещё не дошла до Ромео и Джульетты? Там есть одна очень занимательная мысль: “Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет.” 

— Конечно, про розу ведь все знают. Про неё в учебнике биологии написано. И, если кто-то подойдет к розе и скажет: “ромашка” — на него посмотрят, как на дурака. А про меня не знает никто. “Усы, лапы и хвост — вот мои документы!” 

На самом деле, Кира никогда не любил Шекспира. Сам себе он признался в этом только в четырнадцать, зарывая некрасивые обсидиановые обложки с алыми буквами на дальнюю полку библиотеки. 

— Неужели, в тебе нет ничего, кроме имени? 

— Во мне есть рыбная котлета и две конфеты. 

В день того самого происшествия алые буквы перебрались из тёмной ниши и рассыпались по виридиановым стенам, оставаясь на них расцарапанными отметинами. Вышло не так красиво, как изначально задумывалось. 

— Думаю, ты прекрасно понимаешь, о чём я. 

— Когда про меня напишут в учебнике, я отвечу тебе по-другому. 

— Главное, чтобы не в учебнике биологии. 

Акт II 

Огромный лекционный кабинет физики каждому вошедшему напоминал замёрзшую преисподнюю. Стены в нём всегда были пусты — их одолевал холод, и они обсыпались побелкой прямо на старые деревянные полы, постоянно поскрипывающие. Парты находились далеко друг от друга, каждая на своей ступени; с последних рядов едва было видно чёрную доску. Никаких стеллажей с учебными пособиями, никаких шкафов. Учительский стол, располагающийся прямо напротив входной двери и в длину занимающий треть кабинета, всегда был пуст. И даже школьники старались разговаривать как можно тише, чтобы не создавать неразборчивую какофонию отзвуков, получающуюся из-за гуляющего в пустоте эхо. Промозглые сквозняки заполонили собой все пространство кабинета, и вместе с учительницей физики были здесь единственными обитателями. 

Татьяне Петровне всегда было жарко. Вполне вероятно, что её согревала искренняя и ничем не прикрытая ненависть к школьникам. Она была высокой женщиной средних лет, очень полной, но с чрезвычайно мелкими чертами лица, ничего особенного, кроме злобы, не выражавшими. Преподавателем она была никудышным, и всё, что в действительности умела делать — злобствовать. Не зная над собой никакой управы, Татьяна Петровна обладала удивительной способностью поругаться с каждым, кого встречала за день. У неё имелась преотвратнейшая привычка стучать длинными ногтями по столу, пока какой-нибудь запуганный ученик, дрожа, отвечал на её вопросы. О рукоприкладстве Татьяны Петровны ходило множество слухов, пусть и местами преувеличенных, но не нашлось бы человека, в которого хоть раз не кинули кусочком мела. Школьники же, хоть и ненавидели учительницу, по причинам, известным только им самим, никогда не пытались жаловаться на неё и уж тем более старались не пререкаться. Хотя все они, как один, были убеждены: свою фамилию — Шакалова — та оправдывала более, чем полностью. 

Вряд ли можно было представить менее подходящего учителя для такого меланхоличного и тихого подростка, каким был Кира. С первого же дня Татьяна Петровна вселила в его сердце тихий ужас: она терпеть не могла детей, которых прочие учителя не обделяли вниманием и всячески хвалили за закрытыми дверями в учительской. Не удивительно, что репутация безупречного ученика нисколько не помогала здесь, даже напротив — была позорным клеймом и причиной требовать гораздо больше, чем предполагала школьная программа. Год за годом физика оставалась единственным предметом, напротив которого в аттестате стояла четвёрка.