Леденцы на дне рюкзака

О друзьях, воспоминаниях и тлеющих огнях революции.

Акт I 

— Ты разве не должен быть на дополнительных по химии сейчас? 

Кира толкнул тяжёлую дверь и вышел прямо в жару. Послеобеденное солнце нещадно слепило глаза и вынуждало склонять голову под своей тяжестью. Воздуха катастрофически не хватало, и он дрожал, словно боясь вовсе сгореть. Изнурённые школьники расходились в разные стороны, о чём-то лениво болтали и на расстоянии казались не больше, чем расплывчатым миражом — сиюсекундным помешательством усталого разума. 

Рубашка прилипала к телу, царапала накрахмаленным воротом горло, и Кира начал жалеть, что не сменил её на футболку, заготовленную специально для художки. На ней, правда, осталась пара размазанных пятен — результат привычки вытирать о подол кисти — но прямо сейчас он бы предпочёл удобство взамен опрятности. 

— Погоди, кажется, дошло. Ты ведь не одиннадцатиклассник.  

Фёдор, уже было открывший рот, чтобы ответить, уверенно кивнул головой.  

— Наши занятия по средам.  

Они встретились в фойе несколько минут назад и договорились пойти вместе. Школьник продолжал оставаться для Киры фигурой крайне загадочной, и объяснялось это тем, что они никогда не касались личного. Все их разговоры были крайне ситуативными: ужасный запах из школьной столовой, порванная юбка учительницы английского, голубь, который залетел в открытое окно на третьем этаже и перепугал всех девчонок в туалете — ничего действительного важного.  

Они как будто специально избегали возможности задать друг другу правильные вопросы и довольствовались недосказанностью как единственной вещью, позволявшей им проводить время вместе. 

—  А ты разве не должна сейчас идти с ней? — Фёдор указал на Ленку, рассерженно шагающую чуть поодаль. После урока химии она быстро убежала из класса, а в раздевалке толкнула Киру так сильно, что тот чуть не напоролся лицом на крючки для одежды. 

— Думаю, она обиделась. 

— Почему? 

— Ревнует ко мне своего парня. 

— А есть повод? 

В мертвецки тёмных глазах сверкнула на мгновение живая заинтересованность. Кира заметил это и, если мог себе позволить, рассмеялся бы. 

— Нет, абсолютно. 

— Тогда это глупо. Поговори с ней. 

— Что я ей скажу? “Он всё равно годится только на то, чтобы списывать у него химию? Найди себе кого-то получше?” Она такая злая, что любое моё объяснение воспримет как попытку оправдаться. А я ничего не сделал. 

— Но она ведь твоя подруга. 

— Мы не друзья. 

Кира частенько ловил себя на желчных мыслях, которые высказывать вслух совершенно не решался, прекрасно понимая своё положение. Он считал Ленку чересчур истеричной, завистливой, временами даже злой и не испытывал к ней ничего, кроме брезгливого пренебрежения. Школьница обижалась на всё подряд, из любой мелочи умела устроить настоящую драму, частенько заканчивающуюся недельным бойкотом. А потом, хлопая глазами, она подлизывалась снова. (“Да брось, мы же просто шутим. Ты ведь понимаешь, что сама виновата.”) 

Не было такого слова, чтобы точно описать их отношения. Кире было удобнее терпеть короткие вспышки ненависти, чем быть постоянным объектом насмешек, которыми Ленка одаривала каждого, кто хоть немного ей не нравился. К тому же, большую часть времени она была довольно сносной: дурацкие шутки, практические по географии, один на двоих учебник и короткие прогулки после школы, потому что всегда по пути. 

Спустя много лет после школы Кира твердил себе, что не скучает по однокласснице, но он скучал. Ему не доставало Ленки: хамоватой, крикливой, с этими её крючковатыми толстыми ногтями, постоянно выкрашенными в блестящий чёрный; Ленки, которая могла написать сочинение из одних ругательств и заступиться за кого угодно, если была в настроении. 

— Мы можем поторопиться, если ты спешишь. — голос Фёдора вернул в пропахшую жаром реальность. — Мне-то всё равно, я вообще в другой стороне живу. Просто прогуливаюсь. С тобой. 

Кира посмотрел вокруг: обшарпанные фасады домов с одной стороны, неровный ряд гаражей с другой; ни одного дерева в пределах видимости и никакой шуршащей листвы под ногами — только голый раскалённый асфальт, вонь гниющего мусора на обочинах и рассерженный собачий лай где-то впереди.  

Часы показывали без четверти четыре — следовало быть уже намного дальше от школы. Удивительно, что никто до сих пор не напомнил об этом. Кира проверил телефон — ни одного пропущенного вызова. Тревожное чувство в эту секунду повисло над ним: укрыло от всевидящих глаз палящего солнца, забралось в глотку и рухнуло вниз. Кира впервые за свои шестнадцать лет подумал о том, что совершенно не знаком с городом, не считая той дороги, которой он добирался до школы и репетиторов, а потом возвращался обратно домой. 

Вся твоя смелость закончится, когда обнаружишь себя заблудившимся и расхаживающим по кругу в каком-нибудь дворе. 

— Вот и я тоже просто прогуливаюсь. 

Огонёк GPS по-прежнему мерцал белым. 

   Акт II 

Художественная школа являлась в городе единственным местом, куда родители могли отдать своих детей, чтобы те лишние пару часов не крутились под ногами. Основанная за пару лет до того, как Кира пошёл в первый класс, она быстро приковала к себе интерес, но и так же стремительно его растратила. На сотню поступающих едва ли находился десяток человек, которые не бросали занятия после первого года. До выпуска доживало и того меньше. 

К тому времени, когда Екатерине Филипповне надоело находить по всему дому изрисованные листки бумаги, в художественной школе появились вступительные экзамены. 

— Мне кажется, она не пройдёт. — сказала тогда бабушка, с усталым вздохом рассматривая рисунки. — Это же просто каракули, глянь. И глаза такие огромные. Где она вообще увидеть успела такие глаза? — листок бумаги сложен вдвое и порван. — Столько книг в доме! Нет бы почитать, энциклопедию открыть. Даже не знаю... Если уж браться рисовать, так что-то нормальное.