Леденцы на дне рюкзака

О секретах, мести и конфетах со вкусом смородины.

Акт I 

Екатерина Филипповна так и не узнала о прогуле. Вечером того самого дня, когда Кира вернулся домой с ясной головой и в слегка приподнятом настроении, он был даже готов оказаться пойманным за руку, но этого не случилось. Впрочем, ещё какое-то время он вздрагивал от каждого телефонного звонка и, когда бабушка подзывала на разговор, шёл нехотя, в остервенении на самого себя выдумывая, где же мог проколоться. 

Впервые у Киры появилась та малая часть жизни, ни для кого не доступная и настолько личная, что хранить её в тайне хотелось с удвоенной силой. Впрочем, чем больше проходило времени с момента преступления, тем сильнее хотелось во всём сознаться. Не вина толкала на это, а бушевавшее чувство триумфа — победы над домашними правилами, над бабушкой и всеми её выдумками. “Смотри!”, — хотел сказать он, — “Есть у меня секреты, о которых ты даже не подозреваешь! Разве не замечательно, что мне это удалось?” 

Наверное поэтому даже гениальные преступники рано или поздно оказывались пойманными. Все они, так или иначе, хотели признания. 

Вот только Кира не был преступником, а значит и наказания — той самой нужды в аудитории — не заслуживал. Скрытность и недоверие ко всякому человеку осталось бы при нём, не позволив совершить глупость и сознаться. И даже напротив. Для Киры наступило теперь странное время: точно туман рассеялся перед ним и освободил связанные руки. Ни зуд под ремешком часов не донимал его больше, ни даже браслет с белыми буквами. Он многого раньше не замечал, да и не хотел совсем замечать, убеждая себя, что на это нет времени. Он жил, опустив глаза: невыносимо и омерзительно было смотреть. Но теперь многое стало удивлять, и Кира, как-то поневоле, стал замечать то, чего прежде и не подозревал. Страх уступил место любопытству.  

Кира и раньше знал, какая страшная, непроходимая пропасть лежала между ним и остальным миром, но прежде он был убеждён, что явление это вполне обычное и каждому понятное. Однако люди не смотрели так недоверчиво и неприязненно друг на друга, как смотрели на него. У них была своя жизнь, свои заботы, увлечения и что-то ещё, происходившее вне школьных стен, о чём можно было только догадываться.  

Например, Лизонька, как оказалось, была работником сцены в местном театре и иногда, наблюдая за репетициями, училась актёрскому мастерству. Учительница химии со дня на день собиралась оставить школу и уйти в декрет — выпирающий живот сложно было не заметить, но Кира был слеп ко всему, кроме собственных мыслей; для него это действительно стало новостью. Фёдор оказался не таким затворником, каким выглядел сначала — у него было много друзей, и частенько он, сломя голову, проносился с ними по коридорам... 

У всех были секреты. Кира хорошо умел скрывать свои, но справляться с чужими ему только предстояло научиться. 

Акт II 

Расставленные на подоконниках бутафорские тыквы ознаменовали начало перемен. Кира шёл по коридору неспешно, задерживал взгляд на обилии украшений, постепенно привыкая к привычке обращать внимание на всё подряд: бумажные летучие мыши на стенах, скелет из кабинета биологии, встречавший школьников у входа в столовую, реалистичные наклейки с пауками и мухами, разбросанные в самых неожиданных местах скорее из замысла не попадаться на глаза техничкам, чем из действительного желания напугать.  

Хеллоуин праздновался в школе впервые. Хотя, вернее будет сказать, что это был первый раз, когда ему позволили покинуть пределы кабинета английского и стать чем-то большим, чем сорок минут тематического урока. Для каждого Хеллоуин был своим: для младшеклассников это конкурсы, сладости и возможность нарядиться в костюм; для кучки девятиклассниц — малая власть, позволившая им украшать коридоры по собственному усмотрению (стоило отдать должное: припорошённые ненастоящей паутиной и светящимися в темноте призраками, облезлые стены стали выглядеть как часть декорации); для старшеклассников это был повод собраться за городом и отдохнуть. Кира не относил себя ни в одну категорию. Для него Хеллоуин существовал только в воспоминаниях о детстве, в запахе тыквенного пирога и шоколадных конфет, которые ему втихаря подкладывали перед сном — настолько фантастическое счастье, что в реальность подобного всё сложнее верилось каждую осень. 

Хотелось грустить, но, увлечённый общим воодушевлением, Кира разрешил себе поддаться, и это не осталось незамеченным. 

— Выглядишь довольной. Настолько, что это даже пугает. 

Фёдор имел привычку появляться из ниоткуда. Кира любопытно поглядел на него: в волосах застряли обрывки оранжевой бумаги, а на чёрной маске была нарисована клыкастая пасть. 

— Себя-то в зеркало видел? Что происходит? 

— На лестнице в левом крыле стоят девчонки и с дикими визгами посыпают конфетти всех, кто про ходит мимо. Я предложил им включать вопли из скримеров вместо этого. 

Кира нахмурился. На мгновение он стал напоминать человека, вытерпливающего какую-нибудь сильную боль, но это бледное и угрюмое лицо озарилось, стоило увидеть удивление в глазах Фёдора. Вот только к выражению этому, вместо привычной тоскливой рассеянности, прибавилась сосредоточенная мука. 

Кира чуть было не сказал: “Я вообще-то до ужаса боюсь всего громкого”, но вовремя вспомнил, что девятиклассник и так знал больше, чем положено. Вместо этого он, словно невзначай, бросил: 

— Ясно, там я сегодня ходить не буду. 

Фёдор же, наблюдавший и изучавший своего нового знакомого со всем энтузиазмом будущего доктора, успел заметить вместо закономерного безразличия тяжёлое скрытое смирение. 

— Брось, я сказал это не для того, чтобы ты пропускала всё веселье. 

— У меня сердце слабое, вдруг откачивать придётся? — холодно ответил Кира. — И кто этим займётся? Человек, который получит врачебную лицензию лет через десять?  

Фёдор театрально приложил ладонь к груди вздохнул так, словно только что сказанное оскорбило его до глубины души.