Леденцы на дне рюкзака

О шрамах и двух актах глупости.

Акт I 

Кира ложился спать в смятении. 

Ему сложно было определить собственные мысли — блуждающие, сбивчивые они накладывались друг на друга, старались перекричать и сводили с ума. Удивительно, но голова не болела. Кира мог бы сослаться на простуду, переутомление или попросту слишком плотный ужин, но бардак в собственной голове почему-то совершенно его не тревожил. Напротив, мысли хоть и звучали наперебой, но каждая из них была отчётливо ясна и логична. Игнорировать их было бы чистым безумием. 

   “Подними руку.” —  

говорили они, и Кира тянулся пальцами к потолку, чуть выгибая спину. Ему не спалось. 

   “Вдохни поглубже и задержи дыхание.” — 

 в тишине послышался шорох одеяла. Затем всё стихло. 

   “Ты всё ещё способен контролировать тело. Разве это не здорово?” —  

Кира, выдохнул, чувствуя слабость. 

   “Интересно, способно ли самоубийство считаться смертью на собственных условиях? Ты выбираешь, как хочешь умереть, но сам факт твоей смерти — это чистая манипуляция. Люди не выходят в окно исключительно из-за прихоти. Люди, в конце концов, не живут в вакууме.” 

Кира ещё раз глубоко вздохнул, понимая, что звуками не заглушит происходящее в голове. Ему не было страшно. Наверное, он действительно просто устал. 

   “Нет никакого настойчивого голоса, есть только ты сам. И никто тебя в действительности не мучает. Ты сам задумываешься о собственной смертности каждый раз, когда слышишь урчание в животе. И становишься несчастным. Ужасно, наверное, осознавать, что мир не замирает в безмолвии, когда закрываешь глаза? Никто и ничто не страдает, если ты пропускаешь приёмы пищи или (случайно ли?) слишком сильно прикусываешь язык. Ещё ужаснее знать, что никто не поймёт по-настоящему. Но ты ведь не для них стараешься, верно?” 

Кира дотянулся до телефона, засунул его под одеяло и только потом посмотрел на яркий экран. Почти четыре утра. Нет смысла пытаться заснуть — будильник сработает через два с половиной часа, и бабушка всё равно не позволит остаться дома, даже если очень настойчиво убеждать её в плохом самочувствии. Кира потянулся и осторожно, стараясь создавать как меньше шума, поднялся с постели. Он умел передвигаться незаметно, и потому, без очков и в полной темноте, сумел дойти до кухни, минуя каждую скрипучую половицу. 

Он уже всё решил, когда аккуратно приподнялся на носках, приоткрыл верхний ящик над плитой и медленно, придерживая за дно, достал коробку с лекарствами. Баночек с таблетками было не много, Кира взял все. Подойдя к окну, он надеялся, что лунный свет хоть немного поможет ему разобрать надписи на этикетках. Прищурился.  

Но-шпа. Кардионат. Кетонал. Омепрозол. Седавит. 

За углом дома загорелся свет. Обычно фонари срабатывали от движения, а значит кто-то только что прошёл вниз по улице. Кира почувствовал себя пойманным. Он вздрогнул, очнулся, приподнял опущенную голову, посмотрел в окно и вдруг подскочил на месте, совершенно опомнившись. Все изученные лекарства, кроме одного, он живо сложил обратно в коробку и убрал на место. 

Сердце страшно билось. В доме по-прежнему было тихо, Екатерина Филипповна пока не проснулась. Дико и чудно показалось, что он мог бы тоже спать сейчас и ничего из задуманного не делать. Необыкновенная дрожь и какая-то растерявшаяся суета охватила вдруг Киру. Он крепко сжал лекарства в руке и вернулся в свою комнату. Отступать было некуда, а думать — некогда. Кира был уверен: окончательная мысль тотчас стала бы безобразной и нелепой, а потому, он не хотел верить до конца в исполнимость своих замыслов. 

Итак, он вытащил из баночки четыре небольших таблетки и разом их проглотил. Кира знал, что подобная доза снотворного вряд ли убьёт его даже с учётом больного сердца, но, скорее всего, вынудит надолго отключиться.  

Но то был лишь первый шаг. Теперь он отодвинул прозрачную тюль, забрался на подоконник с ногами и открыл окно. Морозный воздух ударил в нос, заполнил комнату и обжёг лодыжки. Кира высунулся на улицу, присмотрелся к мерцающему в лунном свете снегу. Ещё одна удача — в последние дни сугробы выросли настолько, что доставали до окон первого этажа. Падение тоже не станет смертельным. 

Единственный риск — переохлаждение. Стоило выждать: через тридцать минут подействуют таблетки, захочется спать; ещё 15 минут на попытки сопротивления, а после — неизбежное. До того, как сработает будильник останется совсем немного. А дальше? Быть может пневмония или бронхит. 

Никогда не грызи сосульки, не пытайся лизать качели на морозе и не валяйся в сугробе, если на тебе только пижама. 

    Увлекательная это всё же вещь — память. Остаток того дня Кира едва ли мог вспомнить, но каждую секунду до воспроизводил в голове восхитительно чётко. Именно тогда надменно бутафорский двор начал скрипеть воротами и опадать гроздьями рябинами на землю — одним словом, оживать. На снегу появились следы кошачьих лап, на красной “тойоте” обозначилась царапина, оставленная ещё четыре года назад, но только сейчас засиявшая, соседи за забором оказались живыми людьми... 

...и Кира помнил каждую мелочь. Разум его зацепился за точку — мысль, и всё около неё ходил, вертелся, и до самой последней четверти секунды, когда сонная голова уже не чувствовала под собой опоры, а слышала лишь, как железо стукнуло. 

Когда настало время, всё вышло совсем не так, а как-то нечаянно, даже почти неожиданно. 

Проснулся Кира от потрясения. 

Акт II 

Стационарным телефоном пользовались редко, да и обычно никто не звонил так рано. Екатерина Филипповна долго и с недоверием рассматривала номер, высветившийся на определителе, и только потом ответила на звонок. 

Кира прислушивался к каждой интонации. Иногда он слышал голос человека по ту сторону телефонного разговора и научился, например, узнавать классную руководительницу до того, как она успевала открыть рот. Обычно его не ругали — не за что было. Репутация добропорядочного ученика не позволяла припомнить даже малейшие проступки, если таковые вообще случались, но у Любовь Александровны была ужасная привычка висеть на телефоне добрых тридцать минут. Такие рейды она обычно устраивала раз в месяц, заменяя ими родительские собрания, которые всё равно никто не посещал. Кира знал, что на следующий день после того, как учительница обзвонила весь класс, школьники придут недовольные и будут много ругаться. Он был уверен, что не совершал дурного, и не получал плохих оценок (к тому же, вряд ли Любовь Александровна стала бы звонить с утра), но отчего-то всё равно боялся. Стук сердца становился невыносимо громким и болезненным.