Леденцы на дне рюкзака

О страхе и валентинках.

Акт I

Вновь ярко светило солнце. В тех уголках, что не были скрыты тенью невысоких зданий, уже таял снег, обнажая скрытый за долгую зиму мусор. По лужам, мерно раскачиваясь на ветру, плыли фантики от конфет и пластиковые пакеты. Осторожными шагами Мари пробиралась к крыльцу художественной школы. Она придерживала руками капюшон куртки, натягивая его до самого носа. Погода, может, и прояснилась, но в городе по-прежнему задувал промозглый февральский ветер: пахло сыростью, пылью и выхлопами, а ещё — сырными чипсами. (Кто-то притащил еду на занятия.)

Кира смотрел на подругу из окна кабинета. Он заметил её уже давно, как только Мари показалась из-за угла, и в первую секунду какой-то немыслимый порыв радости захлестнул его. Кира уже было собирался распахнуть окно, крикнуть погромче и привлечь к себе внимание, но тут же передумал. Пальцы всё ещё сжимали оконную ручку.

— Мари идёт. — только и сказал он задумчиво.

Кроме него, в кабинете никого не было.

Прошло несколько минут. Кира продолжал неподвижно стоять у окна. Он был очень бледен, мутные от бессонных ночей глаза до того впали, что казались провалившимися. Опустив голову, он смотрел на нарисованный у его ног на полу переплёт теней и солнечного света.

За дверью послышался шорох, Кира перевел взгляд.

Мари зашла неторопливо. Она была задумчива, смотрела на экран телефона, но при этом улыбалась; солнечный свет освещал её раскрасневшееся от ветра лицо.

— Привет. — тихим голосом Кира вынудил подругу дернуться и замереть на месте.

— Твою ж...! Как ты пробрался сюда раньше меня? — от испуга Мари всплеснула руками.

Они не виделись больше месяца, с того самого дня, когда Кира вдруг не пришёл на занятие. Сначала одно, затем другое, третье — вплоть до зимних каникул. А затем и некоторое время после.

Каждое из оставленных сообщений до сих пор не было прочитано.

— Где ты был? Тебя держали в плену? Привязали к батарее? Ты в порядке?

Нелепость — а именно так Кира называл свою попытку самоубийства — должна была раздуть тлеющий огонёк в его душе, но на деле наоборот погасила. Долгое время находясь под прожигающими белыми лампами, с синяками на руках, в грязных стенах больничной палаты, на жёстком матрасе он исследовал свой поступок и стал размышлять.

Он назначил себя судьёй.

И в первую очередь обвинил себя во лжи. Хотя, конечно, у него было достаточно времени, чтобы сделать её убедительной.

Слова, которые Кира сотни раз произносил в своей голове, наконец прозвучали вслух.

— Я просто был в больнице. — равнодушный голос ответил сразу на все вопросы. — Проблемы с желудком. Заставили сидеть на диете. Кормили одной кашей. И вся еда была не солёная. Такая жуть.

Он видел, что Мари возмутило его спокойствие, хотя она ничего сказала. Подруга бросила свою куртку на стул, сумку — прямо на пол и, в два шага сократив расстояние, принялась рассматривать. Взгляд её тонул во впадинах, образовавшихся под сонными зелёными глазами, цеплялся за коротко остриженные волосы, что едва прикрывали шею и, конечно, Мари не могла не обратить внимание на синяки.

— Капельницы. — сразу же пояснил Кира, предупреждая вопрос. Он был рад хоть раз сказать правду. — Иначе бы пришлось пить кучу таблеток, а это ещё хуже.

Разумеется, он знал, что Мари станет задавать вопросы. И он был готов.

— А с волосами что?

Протянутые ладони на секунду обрамили лицо — кончики пальцев взъерошили рыжие волосы на затылке. Кира чувствовал себя выставочным псом, извалявшимся в грязи, но, честно говоря, весь предыдущий месяц его каждый день осматривали с ног до головы. Привык. И вскидывал голову по привычке.

Стоило признать, что впервые за очень долгое время с Кирой обращались настолько аккуратно.

— Оказывается, они создают кучу проблем, если единственная возможность помыть их — раковина в туалете. — сказал он. — Обрезал сразу же, как отпустили домой. Плохо выглядит?

— Нет. — грустно вздохнула Мари и отстранила руки, чтобы упереться ими в бока. — Волосы ничего... по сравнению с остальным, волосы — это вообще ничто!

Кира согласился.

— Отрастут.

— От тебя остались одни очки на носу.

— Тогда, если сниму их, стану совсем невидимый.

— Главное не врежься никуда.

Кира сделал то, чему научился в больнице: он чуть склонил голову влево, и придав своему лицу выражение абсолютного счастья, слегка улыбнулся.

— Со мной всё хорошо, видишь?

Для разума, точно так же, как и для слуха, существует свой предел, когда он отказывается понимать услышанное. Слова, произнесенные Кирой, должны были убедить Мари, будто не беспокоиться не о чем. Тем не менее, они перешли за границу возможного. Мари точно не слышала их. Она чувствовала, что ей что-то сказали, но что именно, она не могла понять, и только изумилась.

— Я, знаешь ли, ужасно соскучилась!

Они наконец обнялись.

— Все спрашивали про тебя. А что я могла им ответить? Ты не отвечаешь на сообщения и звонки, пропускаешь занятия. Валентин Григорьевич, знаешь ли, очень ругался. Он как-то приносил книги по основам композиции, хотел тебе показать. И мне пришлось слушать его в одиночку! Статичные кубы и динамичные параллелепипеды, ну знаешь. Как будто мы не проходили этого во время учёбы. О! Надо потом обязательно спуститься на первый этаж! Надеюсь, картины с новогодней выставки ещё не убрали. Там и твои работы висят.

— Какие?

Мари закатила глаза, припоминая.

— Снежинка с воспоминаниями.

Кира кивнул.

Он мало говорил последние месяцы. Не смеялся. Казалось, он был постоянно занят созерцанием чего-то страшного.

И действительно, он был поглощён своими мыслями, позволяя болтовне подруги стать фоном для непрекращающихся размышлений.

Сквозь дымку болезненных восприятий, Кира смутно ощущал, что над ним тяготел страх оказаться пойманным на лжи. Пытаясь оглянуться и оторвать взгляд от унылого места, в котором прозябал недавно, Кира всякий раз с ужасом видел, как воздвигалась над ним, отбрасывая тень, громада из обвинений, предрассудков, людей и событий. Он был убеждён — уж многие постарались убедить — будто нет ему обратной дороги. И это нагромождение никак не обойти, не пробраться через него и не свернуть, а только смотреть, как ширится, разрастается и давит сотнями слепых осуждающих взглядов.