Леденцы на дне рюкзака

О Цезаре

Акт I

Блеск слепящих автомобильных фар резал глаза, и под прикрытыми веками мерцали пляшущие огоньки. Четырнадцатое февраля — такой же обычный вечер, как и все остальные, и он царапал щёки холодным ветром, кружил снежной пылью под цинково-жёлтыми пятнами фонарей. Совсем не так, как это было утром.

Кира достал из кармана мобильник и снова — в шестой раз за пятнадцать минут ходьбы — проверил оповещения. Никаких пропущенных звонков и сообщений.

Когда он отдавал часы Аверину, то ничего особенного не планировал, равно как и не предполагал, что сможет провести без них несколько часов, ни разу не вспомнив. Он вообще ни о чём не думал, и просто желал избавиться от сдавливающего руку ремня хотя бы на время. Но, пока сидел обречённо в художественной школе, вдруг осознал свою случайную гениальность.

Аверин носил часы в школе, затем ("если брать во внимание, что бабушка так и не позвонила") прошёл привычным для Киры маршрутом и ничем себя не выдал. С одним небольшим исключением: он — высокий, спортивный парень с вредными привычками. Он не был похож на Киру. И его сердце билось совершенно не так.

Кире удалось саботировать работу пульсометра. И он бы с радостью сделал это ещё раз.

Подъем с первого этажа занимал вечность. Нигде больше натиск волнения не ощущался так явно, как здесь. Со стен осуждающе смотрели уродливые африканские маски, ступени громко скрипели под ногами. Запах дома — старого дерева и книг, еды в духовке, бабушкиного парфюма — наваливался сразу же и давил до тех пор, пока не вызывал приступы тошноты. Дверь с лестницы на второй этаж была зазывающе приоткрыта, по полу расползался тёплый жёлтый свет. На мгновение Кира задумался, не поджидала ли его бабушка прямо там: стояла каменным изваянием и ждала, чтобы обрушиться гневом. Но её не было.

На кухне горел свет, шумела духовка, работал телевизор. Кира сразу направился туда.

Как только он переступил порог, бабушка обернулась на него, сняла очки и опустила руки на колени — таким образом она всегда давала понять, что настало время для серьёзного разговора.

— Звонила твоя классная руководительница. — сказала она спокойно, снова забыв о приветствии. — Только что закончили разговаривать.

В груди обожгло и заняло болезненно, как после ожога. Кира, держа в руках рюкзак, выпрямил спину и напряжённо спросил:

— Что ей надо?

— Ты мне об этом скажи.

К жжению за рёбрами контрастом добавилась холодная тяжесть.

Выдержав долгую паузу, Екатерина Филипповна с прищуром пояснила:

— Она сказала, что ты последнее время пренебрегаешь её помощью.

Кира вздохнул, точно тяжесть свалилась с груди, закатил глаза и ушёл из кухни.

— А что именно она считает помощью? — спросил он громко. — Предложение отстёгивать физичке денег просто за то, чтобы та перестала меня гнобить каждый урок? Или бесценные комментарии по поводу моих сочинений? Нателла Львовна бы себе такого не позволила.

Кире следовало почувствовать недовольство, досаду, раздражение — что угодно, но испытывал он только смутную, пьянящую усталость.

— Не Нателла Львовна будет твоё сочинение проверять на экзамене.

— И не Любушка, заметь. Не нужна мне её помощь.

Екатерина Филипповна следовала за Кирой, не выпуская его из внимания. Она смотрела грозно, немного презрительно — губы сжались в тонкую линию, в уголках глаз собрались морщины.

— Почему ты настолько в себе уверена?

Кира поставил рюкзак на пол, расстегнул ремешок часов и положил их на трюмо. Собрав остатки мужества и пытаясь изобразить голосом сильное, но, в сущности, незначительное раздражение, он произнёс:

— Потому что хоть кто-то должен.

Екатерина Филипповна застыла и оскорблённо хмыкнула. Мгновением позже она как будто забыла обо всём, что было произнесено ранее.

— А ещё я сегодня разговаривала с Валентиной Степановной.

Кира вошёл в свою комнату, включил свет и принялся стягивать с ног носки.

— Понятия не имею, кто это.

Бабушка осталась стоять в дверном проёме.

— Наша соседка по даче.

— И что?

Вслед за носками — пуговицы на рубашке и брюках.

— Её невестка работает в приёмной комиссии нашего педагогического. Она может принять твои документы, положить их на стол кому следует, словечко замолвить. Разве не хорошо?

— Было бы хорошо, если я собирался поступать в пед.

— А ты разве не собираешься?

Кира посмотрел на Екатерину Филипповну с искренним удивлением. Эта была не первая их перепалка относительно уже недалёкого будущего, но никогда раньше бабушка не пыталась так просто перечеркнуть все упоминания об архитектуре.

— Нет.

— Почему? Хотя бы в качестве запасного варианта. Твой отец тоже его закончил.

— Ага. А потом всё-таки сбежал и стал юристом вместо того, чтобы сейчас преподавать у меня физику. Я не собираюсь тратить пять лет на то, что мне совершенно не нужно. А вот ты просто хочешь, чтобы я торчал в этом доме до скончания века.

Бабушка моргнула несколько раз.

— Да бога ради, Кира, глаза б мои тебя не видели. — усмехнулась она. — Ты просто подумай: учиться в архитектурном дорого. Ты их цены за полугодие видела?

Кира смотрел честно и открыто (насколько удавалось имитировать открытость) и представлял себе, как с наступлением лета закроет входную дверь, чтобы больше никогда не открыть ее снова.

— Я поступлю на бюджет. — уверенно возразил он.

— А если нет?

— А если да.

Это могло продолжаться до бесконечности долго.

— Никто не будет платить за твоё обучение.

— Не придётся. К тому же, папа сказал...

Екатерина Филипповна пылко возразила.

— Папа много может сказать! Слушай больше!

— Хоть раз бы, разнообразия ради, допустила мысль, что я действительно могу хорошо сдать вступительные. Разве мои оценки говорят об обратном? Разве вся библиотека не завалена призовыми местами с выставок?