Леди Аделина из Лесной Долины

Глава 4

После завтрака мать жестом, не терпящим возражений, предложила мне пройти в Малую гостиную — уютную комнату с лимонными штофами и светлым, натершимся до блеска паркетом, куда редко заходили посторонние. Солнечный свет, проникая сквозь окна, играл на хрустальных подвесках люстры и выхватывал из полумрака акварели в тонких рамах. Здесь уже царила легкая, деловитая суета. На позолоченной вешалке у стены, бережно защищенное от пыли холщовым чехлом, вило то, что должно было стать моим свадебным облачением.

Я замерла на мгновение на пороге, когда служанка сняла чехол. Оно и впрямь было творением мадам Солей. Не белое — наш род считал этот цвет уделом простолюдинок, — а глубокого, переливчатого цвета спелой сливы, того самого оттенка «морской пурпур», который в нашем мире добывали только из редких раковин определенного моллюска и ценился на вес золота. Ткань, тяжелый шелк-сатин, отливал матовым, сдержанным блеском, словно вобрав в себя свет сумерек. Рукава-фонарики, расширяющиеся от локтя, были подбиты более светлым, перламутровым шелком, а лиф и пышный подол покрывала сложная, ювелирная вышивка серебряными нитями — стилизованные ветви, переплетающиеся с пятиконечными звездами, геральдические символы объединения наших домов.

— Ну же, Аделина, не мешкай, — мягко, но настойчиво произнесла мать, занимая место в бархатном кресле у окна, как зритель в театральной ложе, готовая оценить спектакль. Она взяла с подноса чашку с чаем, ее поза была безупречно грациозной.

Служанки, включая Элсбет, осторожно, почти с благоговением, сняли платье с вешалки. Процесс облачения напоминал сложный, отработанный ритуал. Сначала на меня надели несколько нижних юбок из жесткого полотна, чтобы придать силуэту требуемую трендами сезона форму колокола. Ткань шуршала при каждом движении. Затем, затаив дыхание, они подняли основное платье. Ткань была прохладной и ощутимо тяжелой, она мягко, но неумолимо обволакивала меня, как вторая, роскошная и немного чужая кожа. Элсбет, стоя на небольшой скамеечке, ловко, одну за другой, застегивала бесчисленные крошечные, похожие на жемчужины, пуговицы на спине, ее пальцы слегка дрожали от ответственности. Я чувствовала, как с каждым застегнутым крючком платье все плотнее облегает стан, подчеркивая линии тела.

Когда последняя пуговица была застегнута, служанки отступили в почтительном, затаившем дыхание молчании. Мать медленно, не спеша, поднялась из кресла и подошла ко мне, ее критический, опытный взгляд скользнул от плеч до самого подола, выискивая малейший изъян.

— Сидит безупречно, — заключила она через мгновение, поправив едва заметную складку на моем рукаве. Ее прикосновение было легким и холодным. — Как влитое. Позволь жениху увидеть тебя в этом — его сердце если не дрогнет, то хотя бы на миг забьется чаще.

Я подошла к большому, в полный рост, зеркалу в резной дубовой раме. Отражение было одновременно чужим и до боли знакомым. Платье и впрямь было великолепно, произведением искусства. Оно подчеркивало тонкую талию, делало плечи покатыми, а бледность кожи и светлые волосы — еще более выразительными. Но в глазах этой наряженной куклы в роскошном наряде горел не робкий трепет невесты, а холодный, изучающий и оценивающий блеск. Я видела не просто невесту — я видела проект, инструмент, облаченный в красоту.

«Дрогнет ли? — подумала я, с легкой иронией разглядывая свое отражение. — Посмотрим. Возможно, его больше впечатлит не внешний вид, а то, что за ним скрывается».

Я медленно повернулась перед зеркалом, наблюдая, как играет свет на серебряной вышивке, как тяжелая ткань плавно колышется, повторяя движения тела. Я подняла руки, представив, как буду двигаться в этом наряде, ощущая его вес и ограничивающий объем.

— Да, матушка, — сказала я вслух, и голос мой прозвучал ровно и спокойно, без тени девичьего волнения. — Платье прекрасно. Мадам Солей превзошла себя. Чувствуется рука мастера.

Я простояла так еще несколько минут, привыкая к весу шелка, к легкому шуршанию нижних юбок, к тому, как новый наряд диктует осанку и плавность движений. В этом платье я была уже не просто Аделиной, дочерью барона. Я была оружием, закованным в бархат и серебро, стратегическим активом, готовым к развертыванию. И это осознание, странное и парадоксальное, приносило мне не волнение, а глубочайшее, безмолвное удовлетворение. Я была готова к следующему ходу.

Переодевшись в привычное домашнее платье из мягкой, теплой шерсти, я с облегчением вздохнула — тяжелый шелк свадебного наряда давил не только на плечи, но и на душу, напоминая о грузе обязательств. Свобода движений вернулась, и это было прекрасно. Я уже направилась к лестнице, мысленно составляя план на остаток дня — возможно, прогулка по саду или чтение в библиотеке, — как в прохладном полумраке холла из-за высокой спинки кресла у камина возникла темная, почти недвижимая фигура.

Витор. Он, казалось, просто ждал здесь, слившись с тенями, словно хищник, терпеливо ожидающий свою добычу.

— Миледи, не уделите ли мне немного своего драгоценного времени? — его голос прозвучал низко и иронично, бархатный баритон вибрировал в тишине холла без тени настоящей учтивости, скорее с оттенком скучающей насмешки.

Я придала лицу самое беззаботное и легкомысленное выражение, какое смогла, и затрепетала ресницами, с внутренней улыбкой заметив, как его темные брови чуть сдвинулись, а в стальных глазах мелькнуло легкое, неподдельное недоумение. Я явно вела себя не так, как предполагала его информация о застенчивой, робкой провинциальной невесте. Но то были уже его проблемы, а не мои.