Леди-доктор. С драконами одни проблемы!

Глава 20

Я опустилась на колени рядом с Марком. Над глиняной миской с отваром череды, которую я принесла сверху, клубился пар, терпко пахнущий летом и травами.

Мальчик лежал неподвижно, только грудь слабо вздымалась под рваной рубашкой. Губы потрескались, глаза лихорадочно блестели.

– Тише, малыш… всё хорошо, – шепнула я, опуская заранее приготовленное полотенце в тёплый отвар. – Здесь ты в безопасности. Тебя никто не тронет.

Услышав мой голос, Марк шевельнулся и едва слышно прошептал:

– Я не хотел… костёр сам вспыхнул…

И вдруг добавил то, от чего у меня едва не разорвалось сердце:

– Мамочка… не уходи…

И, приподняв дрожащую ручку, попытался сжать мой рукав тонкими пальчиками.

Мир помутнел от навернувшихся на глаза слёз.

“Его мать умерла три зимы назад,” – вспомнила я слова Хана и подняла голову. Встретилась с ним глазами: он молча стоял и смотрел на Марка, а лицо у него было безжизненным.

Кажется, он тоже слышал то, что сказал мальчик.

Слова застряли у меня в горле: что можно сказать ребёнку, который зовёт мёртвую мать? Солгать, притвориться ей, чтобы утешить его? Сказать, что она ждёт его во сне? Всё это звучит абсолютно бессердечно, и на такое я никогда не пойду.

Я осторожно погладила спутанные волосы мальчика, пока дыхание его не стало ровнее.

– Всё хорошо, Марк, – ласково произнесла я, – просто отдыхай.

Он прерывисто вздохнул и прикрыл глаза, а я принялась аккуратно, очень бережно обтирать его.

Марк вздрогнул, когда я коснулась ожогов. Его кожа под пальцами была горячей, словно раскалённая медь. Сквозь грязь и копоть проступали красные пятна, волдыри, ожоги от костра.

– Потерпи, пожалуйста, – тихо попросила я, стараясь говорить мягко, будто бы разговаривала с котёнком, которого вытащила из ледяной воды. – Сейчас полегчает, слышишь? Немного пощиплет, но это хорошо. Значит, процесс заживления идёт.

Я очень хотела сказать мальчику что-то ласковое. Утешить его. Подбодрить. Но вот беда – нужные слова не шли на язык, как бы я ни силилась. Никогда не умела общаться с детьми, а своих у меня не было…

А сейчас я остро почувствовала себя закостеневшей старой девой, которая давно вычистила из жизни все проявления тепла и нежности.

Вдруг я поняла, что злюсь сама на себя, и попыталась направить эту злость в другое русло.

– Это он сделал? – мой голос прозвучал глухо. – Все эти синяки оставил ему отец?

Хан стоял, сложив руки на груди, будто высеченный из камня. В ответ на мой вопрос в его глазах мелькнула тень, резкая, как удар ножом.

– Да, – коротко ответил он. – Каждый раз, когда Гуго пьёт, он распускает руки. А пьёт он часто.

Я опустила взгляд на худенькое тело мальчика — на все эти жуткие синяки, распустившиеся на его бледной коже, как отвратительные лилово-багровые цветы. Сердце больно щемило.

– Тварина этот твой Гуго, – прошептала я, сглотнув бессильные слёзы. – Просто… гнида.

И прошипела, чувствуя, как в горле царапает от ярости:

– Неужели ты не можешь с этим ничего сделать? Ты же представитель власти! Арестуй эту пьяную скотину, кинь его в тюрьму, не знаю, как у вас тут принято… сделай хоть что-нибудь!

Хан молча выслушал меня. Когда я выдохлась, он коротко ответил, словно обрубил:

– Здесь это так не работает, Эстель. Или как там тебя?

– Я Ольга, – процедила я сквозь зубы. Наверное, от гнева я надавила на полотенце, вымоченное в отваре, чуть сильнее, потому что мальчик болезненно застонал. Я торопливо убрала руку и погладила его спутанные вихры, – почему не работает? В чём проблема?

– Нет такого закона, в котором было прописано наказание за то, что люди делают в собственных домах, – отчеканил Хан, – всё, что происходит за закрытыми дверями – это личное дело каждой отдельно взятой семьи. Доказательств того, что именно Гуго избил Марка – нет. Ни единого.

– Вот! – не выдержав, вскрикнула я, схватив мальчика за руку и продемонстрировав инспектору россыпь синяков. Марк всхлипнул, и я, опомнившись, бережно отпустила его, – Разве это не доказательство?!

– Это синяки, – безапелляционно отрезал Хан, – просто синяки. На них не написано, что их оставил именно Примроуз. Твоё слово против его – попробуешь притащить его стражникам, а он заявит, что мальчишка сам подрался. И, уверяю тебя, Марк это подтвердит. Стоит только ему увидеть кулаки папаши, как он подтвердит всё, что угодно, лишь бы он его лишний раз не трогал. А других свидетелей нет. Эта пьяная свинья знает, что бить надо без лишних глаз – и прекрасно этим пользуется.

От негодования у меня руки заходили ходуном. Глаза заволокла темень, а губы я уже, наверное, искусала в кровь.

– Неужели у Марка нет других родственников? – глухо спросила я, – Тёти, дяди, да хотя бы двоюродные бабки?

Инспектор покачал головой.

– Нет. Только отец. И даже если завтра я решу забрать мальчишку себе, никто не даст мне этого сделать. У меня нет жены, нет того, кто мог бы позаботиться о нём в моё отсутствие. В нашем городке нет даже приюта, чтобы можно было бы пристроить туда Марка. Да даже если бы и был, – глаза Хана сверкнули ледяным огнём, – никто бы его туда не определил. При живом родном отце, каким бы он ни был!