Леди-иномирянка

Глава 1

За окном бушевала непогода. Дождь хлестал по мутным от брызг стеклам, перемежаясь с колючей крупой, которая цокала по подоконнику, как мелкие камешки. Ветер выл в трубах и застревал в щелях ставен так, будто хотел сорвать кровлю и унести ее в черную пелену неба. Этот вой был похож на отголосок той вечной тревоги, что поселилась у меня в груди холодным, тяжелым узлом. Последние осенние дни, пахнувшие прелой листвой и сырой землей, сменились резкими морозами, и первый снег, хоть и укрыл землю неровным белым саваном, радости никому не принес. Он принес лишь леденящее предчувствие, от которого по спине пробегали мурашки. Старики в деревнях шептались у огня, что это к долгой и снежной зиме, и в их сдавленных, полных суеверного страха словах, которые до меня доносили слуги, я слышала не просто тревогу, а ту же самую усталую, выстраданную покорность судьбе, что медленно точила и меня.

Я грелась у камина, прижимая ладонями теплую фаянсовую чашку с душистым травяным отваром, но тепло не могло проникнуть глубже кожи. Внутри оставалась промозглая, костная усталость — усталость от этой вечной, изматывающей борьбы. Я смотрела, как тени от языков пламени пляшут по грубо отесанным каменным стенам, и эти беспорядочные движения лишь подчеркивали ощущение бессмысленной суеты. Единственное, что меня утешало в этот вечер, — это мысль, что урожай всё же успели собрать, вырвав его у наступающей стужи. Но даже это маленькое облегчение было горьким, как полынь. Разве можно радоваться, лишь выиграв время до следующей катастрофы?

Мы в замке, за толстыми стенами, скорее всего, не умрем с голоду. Фраза экономки Эльзы, ровная и будничная, звучала в ушах не успокоением, а горькой насмешкой. Не умрем с голоду. Какое это было счастье, какая нищенская, жалкая утопия! В этом заключалась вся моя роль — отсидеться, переждать, сохранить запасы. И от этой мысли меня переполняла злость — горячая, беспомощная, направленная в никуда. Она сжимала горло и заставляла стискивать зубы так, что начинала ныть челюсть.

Но на этом хорошие новости и заканчивались.

Главной, изматывающей душу бедой были весенние набеги. Едва сходил снег, обнажая пожухлую, холодную траву, на деревни набрасывались голодные, отощавшие за зиму волки, а порой и медведи-шатуны, и — что было куда страшнее — степные орки на своих низкорослых, выносливых конях. Алек, обычно скупой на слова, говорил, сжимая кулаки, что те хуже любых хищников. Звери, движимые голодом, не вламывались в дома, не крушили утварь и не вытаптывали посевы с такой осмысленной, наслаждающейся разрушением жестокостью. Для орков люди Приграничья были просто дичью, двуногим скотом, и ни слезные уговоры, ни тупые угрозы местных, обедневших дворян на них не действовали. Император же в своей далекой, утопающей в зелени и мраморе столице предпочитал не вмешиваться, оставляя нас на растерзание судьбе, и от этой мысли внутри меня, в самой глубине грудной клетки, клокотала беспомощная, горькая злость.

Разоренные, обугленные деревни восстанавливались годами, если их щадили в следующие весны. Крестьяне, потерявшие кров и родных, бежали куда глаза глядят, бросая даже могилы предков. Их господа, оставшись без рабочих рук и оброков, медленно, год за годом, разорялись, продавая последнее серебро. К оркам прибавлялись болезни — гнилые лихорадки, повальные простуды, косившие стариков и детей, а иногда, словно черная туча, накатывала и чума, против которой у здешних лекарей с их кровопусканиями и сушеными травами не было никакого спасения. Вечными, неотвязными спутниками жизни здесь были долги, неурожаи и леденящий, повседневный страх. Даже короткая поездка за пределы замка, в соседнее поместье, была смертельным риском: в дороге, на размытой колеями или занесенной снегом лесной тропе, можно было запросто угодить в пасть к нежити или иной твари, выползшей из чащобы.

Если бы меня спросили о плюсах жизни в Приграничье, я бы, помолчав и собравшись с мыслями, пожалуй, назвала только чистый, острый, как лезвие, воздух да простую, натуральную пищу. И всё. Каждая такая мысль казалась мне жалкой подачкой самой себе, попыткой найти крупицу утешения в бескрайнем поле тоски. Недаром самое горькое и обреченное проклятие в этих краях звучало как пожелание: «Чтоб тебе в Приграничье жить!». Его горечь я чувствовала на собственном языке — терпкой и густой, как полынь. Наш край был всего лишь буфером, живой, страдающей стеной между сытой Империей и бескрайними, ветреными степями, кишащими орками, а за ними — в черных скалистых горах — и куда более страшными троллями. Осознание этого было не просто знанием, а глубокой, незаживающей ссадиной на душе, которую постоянно задевали то холодом, то страхом, то этой всепоглощающей усталостью.

Меня отвлек от мрачных дум настойчивый, тяжелый стук в дубовую, окованную железом входную дверь, прозвучавший сквозь вой ветра. Стук был чужеродным, наглым вторжением в нашу замкнутую, затаившуюся от непогоды вселенную. Тревога, острая и мгновенная, кольнула под ребра прежде, чем я успела ее обдумать. Я услышала торопливые, пришлепывающие по каменным плитам шаги служанки, потом скрип массивных петель, приглушённый говор, и вскоре та же служанка, слегка запыхавшись, появилась на пороге моей комнаты, и от нее потянуло сырым холодом.

— Вас просят в холл, госпожа. Там… гости, — в ее тихом, сдавленном голосе слышалась растерянность, почти испуг. Этот испуг, знакомый и родной, как собственное отражение, заставил мое сердце ускорить привычный, тревожный ритм.

Что еще? Что принесла эта буря?

Я отставила чашку, уже почти остывшую, и, сгладив складки на простом шерстяном платье, вышла.

В просторном, слабо освещенном холле обнаружилась картина, от которой у меня на миг остановилось дыхание.