Леди-иномирянка

Глава 10

Ночь была долгой и беспросветной, разорванной на клочья тягучими, жуткими снами. Мне снились кошмары, яркие, густые и липкие, как горячий дёготь. Орки, покрытые инеем и снегом, ломились в дубовые ворота, и их уродливые, раскрашенные синей глиной морды с кривыми клыками смешивались в танцующем ужасе с бледными, перекошенными страхом лицами моих слуг. И они трое — Ричард, Дартис, Чарльз — стояли спиной ко мне, сражались с неестественной, почти театральной грацией, а потом падали один за другим, медленно, как подкошенные маки, истекая тёмной, почти чёрной в снегу кровью, а я не могла пошевелиться, не могла крикнуть, могла только смотреть, и от этого бессилия сжималось всё внутри, пока не стало нечем дышать.

Я проснулась с резким, хриплым вздохом, как будто вынырнула из ледяной, чёрной воды. Простыня подо мной была холодной и влажной от пота, сердце колотилось где-то высоко в горле, судорожно и гулко, а во рту стоял привкус меди, пыли и чистого, неразбавленного страха. Первое чувство, пронзившее туман панического ужаса, была не облегчающая радость от того, что это всего лишь сон, а бешеная, всепоглощающая, слепая ярость. Она пришла внезапно, волной, сжав виски и заставив зубы скрипеть.

Я сидела на кровати, в холодном мраке комнаты, и дрожащими, влажными руками так сильно сжимала края одеяла, что пальцы онемели. Перед глазами, ярче любого сна, встала картина. Я встаю. Иду босиком по ледяному камню коридора. Вхожу в их комнаты, одну за другой. Беру эту самую тяжелую, набитую гусиным пером подушку — и прижимаю её со всей силой к каждому из этих надменных, прекрасных, ненавистных лиц. Сначала к лицу дракона, который считал орков «забавной дичью». Потом к безупречному лицу вампира с его холодной, смертельной точностью. Затем к грубоватому лицу оборотня, рвавшемуся в бой ради забавы. Я представляла в деталях, как они судорожно дергаются под тканью, как их гордая, сверхъестественная сила уходит, растворяется, оставляя после себя только безмолвную, окончательную тишину. И от этих мыслей, странным образом, не становилось страшно или тошно. Становилось… тихо. И холодно.

Они своей безрассудной, мальчишеской вылазкой поставили под удар всё, до последнего зернышка в амбаре. Всё, что я с таким титаническим, ежедневным трудом сохраняла, собирала по крупицам, оберегала от хаоса этого края. Они разозлили спящего зверя, ткнув в него палкой у самого порога его логова, и теперь лежат с перевязанными ранами в моих комнатах, а мне, как всегда, придётся расхлёбывать последствия их великосветского развлечения.

Я встала с кровати резко, как заведённый автомат, движения были чёткими и резкими. Натянула первое попавшееся под руку платье, не глядя. Дрожь в руках и коленях была теперь не от страха, а от этой сжатой, кипящей, не нашедшей выхода злости, которая требовала действия. Я подошла к умывальнику, с силой плеснула из кувшина ледяной воды себе на лицо, на шею, на запястья. Вода стекала по коже ледяными ручейками, заставляя вздрагивать, но не могла смыть это липкое, жгучее, почти физическое желание взять всё под жёсткий, неумолимый контроль, а всех, кто этому мешает, — устранить. Стереть. Как ошибочную запись в отчёте.

— Нет, Ирина Викторовна, — сухо, отрывисто проговорила я своему бледному, с тёмными кругами под глазами отражению в потускневшем, покрытом пятнами зеркале. Голос звучал хрипло и чуждо. — Не твои методы. Не сейчас. Удушение — это тихо, локально и… бесполезно в стратегическом плане. Оно не накормит людей, не отгонит орков и не починит мельничный вал.

Я глубоко, с усилием вдохнула, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие, и медленно выдохнула, заставив каждый мускул, каждую зажатую в кулак фалангу пальцев разжаться. Ярость, отступив, не исчезла — она медленно, как тяжёлый металл, оседала на дно сознания, превращаясь в холодный, твёрдый, неистребимый осадок холодной решимости. Они хотели поиграть в великих охотников и защитников? Прекрасно. Теперь они сами, со своими ранами и задетым самолюбием, стали частью общей проблемы обороны замка. И, как любую проблему, будь то треснувшая балка или нашествие полевых мышей, их теперь нужно было взять под жёсткий, прагматичный контроль. И, если получится, использовать.

Я причесала сбившиеся за ночь волосы жёсткой щёткой, туго и практично заплела их в привычную, неброскую косу, как делала всегда перед самым трудным, загруженным делами днём. Лицо в потускневшем зеркале было матово-бледным, с синеватыми тенями под глазами, но взгляд, встретившийся с моим отражением, стал твёрдым, острым и абсолютно безжалостным, как отточенный серп. Бурное, слепое желание придушить женихов сменилось другим, куда более рациональным и практичным: заставить их работать. Заставить их заплатить кровью и силой за свою опрометчивую браваду. И если для этого придётся лично перевязывать их раны, кормить с ложечки их гордость и терпеть их присутствие, я буду это делать. Пока они не станут достаточно полезным инструментом, чтобы отбить ту самую орду, которую сами же, как слепые щенки, и накликали на наши головы.

Я резко, с решимостью солдата, идущего на смотр, повернулась от зеркала и вышла из комнаты. Пора было идти проводить инвентаризацию живого, но повреждённого имущества. Проверить, живы ли мои драгоценные «женихи», и начинать первый, реальный, а не игровой день их службы по спасению того, что они же и поставили на карту.

Моя ночная ярость окончательно остыла, выкристаллизовавшись в острый, холодный, как лезвие бритвы, практицизм. Женихи из абстрактной угрозы и помехи превратились в проблему активную, требовавшую немедленной оценки ущерба и потенциальной полезности.

Первым делом я навестила Ричарда. Его, как самого статусного, разместили в самой просторной из немногих гостевых комнат, где когда-то ночевал проезжий герцог. Ричард сидел на широкой кровати, прислонившись к груде вышитых, но потускневших подушек, бледный, как воск, но отнюдь не сломленный. Новая повязка на боку, из чистой, но грубой ткани, была туго наложена, а на простыне рядом лежала свёрнутая старая, пропитанная чем-то тёмно-багровым и издававшая сладковато-гнилостный запах. Его правая рука от локтя до запястья была забинтована аккуратными, видимо, Эльзиными витками, и сквозь ткань проступали жёлтые, маслянистые пятна вонючей, но действенной мази из бараньего жира и коры дуба. От него в целом пахло дымом, холодным железом, потом и этим сладковатым, терпким ароматом сушёного чабреца и подорожника.