Леди Ректор (не) хочет замуж.

Глава 8

Земля. Прошлое. Прирядье.

– Да и к чему спешить, – думал одинокий физик-теоретик, оказавшийся в результате собственного решения в деревенском доме, доставшимся от дядьки, на окраине села Прирядье. Мы с вами оставили его в допотопной кровати, плохо выспавшегося после ночных бдений местного представителя семейства кошачьих. 

Но солнечный лучик, веселый озорник, таки не дал Володе понежиться в постели. Да и что сказать, в такой постели, с выпирающими пружинами, особо и не понежиться. Разве только, если вы по натуре мазохист и совсем не любите собственное тело.

Но Володя вовсе не был таковым. 

Он ещё полежал, следя за солнечным лучем, который медленно перемещался, освещая самые дальние уголки подзаброшенного жилья. 

Как водится, клубы вездесущей пыли лежали в этих уголках, никем не тронутые и не побеспокоенные. Володя даже разглядел монетку, ярко блеснувшую в солнечном свете, и паутину, сотканную многочисленными паучками, любовно плетущими свои сети, желая снискать пропитание.

Володя, надо сказать, был большим аккуратистом. Не то, чтобы он днями мыл да драил свою квартирку, то вот такого скопления клубов пыли (и откуда только взялась в доме, где никто не бывал три года? Ведь говорят же, что пыль в основном это частички отмершей кожи) никогда не допускал.

Так что не смог наш Володя сдержать своей страсти к чистоте, и вскочил с постели, которая облегченно застонала всеми своими пружинами. 

Как был, в одних трусах, отправился новый хозяин за водой.

– Да и свежего утреннего воздуха глотнуть не мешает, – подумал Володя, и открыл дверь, которую на ночь даже на засов забыл закрыть.

Дверь открылась с торжествующим скрипом, выпуская мужчину на свежий воздух, явно радуясь возможности размять малость тронутые ржавчиной петли.

– Ничего, и тебя подправим, подмажем, – сказал Володя, обратив внимание на ржавчину, которая была отчетливо видна под ярким, наконец-то решившим порадовать местных жителей, солнышком. 

Мужчину обуял хозяйственный раж такой силы, что он, даже не хлебнув с утра, по обыкновению, кофейку, нашел ведро, вполне себе целое, и даже практически без следов ржавчины, веник да тряпку, и без раздумий впрягся в хозяйственные дела. 

Не прошло и двух часов, как комната засияла чистотой. Жалко, не было того солнечного лучика. Он бы сейчас осветил все углы, и наверняка заплясал бы от радости, не обнаружив и следа тех клубков пыли.

Володя с удовлетворением оглядел результат своих трудов. Выплеснул грязную воду подальше от крыльца, сел на теплые, нагретые солнышком ступени и расправил усталые плечи. 

Солнце уже успело перевалить на другую сторону дома, прогревая глубокие лужи, и прогоняя недовольных таким произволом лягушек. Да и бочку с дождевой водой, стоящую у другого края дома, основательно так подогрело. Конечно, только верхний слой.

Но нашему горожанину и этого хватило с лихвой. Мужчина вымылся по пояс, стоя босыми ногами (совершенно для него невозможная вещь!) на траве, ласково обнимавшей и щекочущей ступни. 

И только сейчас Володя понял, что чувствует себя прекрасно. Голова даже и не пыталась показать, что в доме хозяин. Более того, только сейчас он осознал, что все это время, время, когда он мыл, шкрябал, чистил, выметал и убирал, с его лица не сходила улыбка. 

Как будто выметая грязь из дома, он выметал боль и грязь из своей собственной души. Иначе отчего в ней, душе, такое странное чувство, названия которому он долго не мог подобрать.

Радость? Покой? Удовлетворение? 

Казалось, все эти чувства вместе посетили мятущуюся душу физика-теоретика. 

– Однако я жрать хочу, господа, – сказал Володя лягушкам, которые-таки выглядывали порой из-за бочки, – а жрать-то тут нечего. Так что, в магазин? – ухмыльнулся мужик, чувствуя здоровой аппетит, которого не ощущал давненько.

Лягушки ничего против подобного решения не имели, и даже ободряюще квакнули.

– Вперед, мол.

И Володя, приведя себя, как мог, в порядок, отправился покорять просторы села Прирядье, надеясь найти магазины, которые еще не закрылись на обед. Потому что время-то было как раз обеденное, а он, как ни странно, помнил, что с двух до трех часов дня - это святое обеденное время. 

На часах, которые он второпях, но нацепил, было как раз без четверти два. Желудок периодически вопил, требуя пищи, и желательно по калорийнее. Аппетит разыгрывался на глазах, хотя пока ничего, годящегося в пищу, им не попадалось. 

Ну нельзя же считать подходящей едой зеленые яблоки, маленькие и далеко еще не наливные, обильно покрывающие малорослые какие-то яблони по сторонам дороги. 

– Дички, – подумал Володя, – и есть там нечего. Кислятина жуткая, – однако, несмотря на вполне трезвые мысли, руки его так и тянулись сорвать парочку-другую.

– Что ж, вот и начинаем новую жизнь, – решительно сказал мужчина, и нарвал штук пять твердых душистых плодов. Поднес ко рту, надкусил, и глаза его чуть не вылезли из орбит. Было кисло. Нет. Было очень кисло. Просто вырви глаз.

Он разочарованно выплюнул вяжущую массу, и выбросил остальные яблоки в кусты, из которых тотчас раздался недовольный вопль, судя по интенсивности, ночного страдальца: – Урр-мя-я-у-уу!!

Страдальцем оказался  здоровый драный котище совершенно бандитского вида с полу откушенным  ухом и боевыми шрамами на полностью черной шкуре. Глаза животины, которая после ночных бдений отсыпалась на прогретой солнцем травке, пылали жаждой мести.

– Ага! – возопил при виде нарушителя ночного спокойствия Вова, – Вот и тебе досталось. И поделом. Не все тебе ночью спать мешать добрым людям. Вот и узнай, какого это.

Как говорится, око за око, зуб за зуб.

Кошак, во время самостийной проповеди нашего Вовы,  слушать ее не стал, а, бия себя облезлым хвостом с явными признаками  парши или чего похуже, отступил-таки в кусты, и, еще пару раз огласив окрестности гневными воплями, удалился  в поисках подходящего места для дневного отдыха.