Ледовые возлюбленные: Возвращение гения

Глава 1: Ледяная лебединая песнь — уход королевы

Скрип коньков по льду казался Екатерине тиканьем секундной стрелки.

Нет, это билось её сердце. Тук-тук-тук — оно гулко отдавалось в рёбрах, смешиваясь с тупой, подавляемой болью, что поднималась от лодыжки. Финал произвольной программы у женщин на Олимпиаде в Милане, она выходит последней. Музыка — скорбная ария из «Мадам Баттерфляй». Тёмно-синее платье для выступлений, расшитое десятками тысяч страз, сейчас давило на плечи, словно латы.

Трибуны чернели от людей, крики вздымались, как морской прибой, но в ушах оставалось лишь собственное тяжёлое дыхание и всё более отчётливое, зловещее предупреждение левой лодыжки — боль. Не мышечная, не ноющая, а идущая из костной глубины, из натянутых до предела сухожилий, пульсирующая в такт сердцебиению.

«Последние тридцать секунд, Екатерина!» — тренер (не Виктор, никогда им не бывший) прокричал по-русски, его лицо налилось кровью.

Она знала. Последний каскад, 4Lz+3T. Исполнит его — и золото её, та мечта, за которой она гналась десять лет, ради которой пахала восемь. Оступится... она не думала об этом.

Носок коснулся льда, толчок. Ощущение полёта в воздухе, что прежде казалось парением, теперь походило на падение в липкий, вязкий сон. Четыре оборота, три... В момент приземления левая лодыжка издала отчётливый, слышный лишь ей одной хруст — словно лопнула струна, натянутая до предела.

Острая боль, точно молния, мгновенно расколола сознание. Перед глазами резко потемнело, ослепительный свет софитов под сводом арены превратился в破碎ные осколки. Тело совершенно отказалось подчиняться и мягко повалилось набок.

Нельзя падать! Золото! Виктор!

В голове остались только эти два слова. С той отчаянной, ломающей кости решимостью не сдаваться, она, стиснув зубы, вцепилась правым коньком в лёд, удержала равновесие и даже кое-как докрутила последующее вращение. Осанка? Артистизм? К чёрту! Она знала лишь одно: нельзя упасть, нельзя рухнуть на глазах у всего мира, нельзя, чтобы этот мужчина увидел её распластанной, как собачонку.

С трибун вырвался вздох изумления, за ним — аплодисменты. Они приняли это за отчаянное спасение, за королевскую стать.

Только она знала: её левая нога уже мертва. Каждое движение лезвием по льду — будто шаг по раскалённым ножам.

Музыка вступила в финальную, скорбную фазу. Она механически исполняла дорожку шагов, но взгляд против воли скользнул к почётной ложе. Там, уже десять лет, сидел силуэт, на который она взирала снизу вверх — Виктор Александров. Легенда российского фигурного катания, таинственно завершивший карьеру в двадцать четыре года после олимпийского золота, ныне какой-то консультант федерации, вечно сторонний, холодный наблюдатель.

Сегодня на нём была чёрная водолазка, линия профиля застыла, точно сибирская мерзлота. С момента её выхода он ни разу не удостоил её полным взглядом.

Екатерина почувствовала во рту горечь — то ли кровь, то ли вкус разбитого сердца. Десять лет, с тех пор как в шестнадцать она впервые издали увидела его в национальном тренировочном центре, и до дня, когда она собрала все титулы Гран-при и поднялась на пьедестал, где когда-то стоял он, — он всегда оставался лишь спиной, недосягаемой, равнодушной легендой.

Последняя нота затихла. Она замерла в финальной позе, рука, протянутая в пустоту, указывала прямо туда, в ложу почёта.

Гром аплодисментов, цветы градом летят на лёд.

Она стояла в центре площадки, чуть сбив дыхание. Боль в лодыжке онемела, сменившись пустым, выстуженным холодом. Всё кончено. Её Олимпиада, её карьера, её долгая, безнадёжная любовь.

Она снова взглянула туда.

И увидела, как Виктор Александров поднялся. Ни секунды не мешкая, даже не взглянув на фигуристку, которая только что ценой нечеловеческих усилий завершила своё выступление, он просто развернул свою высокую, статную фигуру и направился к выходу, не оборачиваясь.

Ушёл.

Он даже не пожелал дождаться её оценок.

Екатерина стояла недвижимо, чувствуя, как кровь в жилах превращается в лёд. Острее, чем боль в лодыжке, была та жгучая, раздирающая пустота в груди, куда мгновенно ворвался ледяной ветер. Приветственные крики, вспышки фотокамер, крик тренера, бегущего к ней... всё поблёкло, исчезло, стало беззвучным.

Она застыла на льду, словно вкопанный дурак.

«Екатерина! Твоя нога!» — тренер подхватил её, мертвенно-бледный. — «Медиков! Скорее!»

Левая ступня окончательно лишилась опоры. Тело качнулось, и мир перевернулся.

Спина с глухим стуком встретилась с ледяной поверхностью, пронизывающий холод мгновенно проник сквозь роскошное платье, впился в самые кости. «Тук» — прозвучало на удивление увесисто. Ей не было особенно больно, правда, по сравнению с той пустошью, что воцарилась в душе, это было ничто.

Она лежала, не шевелясь, пристально глядя в ослепительно белый потолок под софитами. Так ярко, что защипало глаза.

В ушах гудело, словно под толщей воды. Удивлённые возгласы зрителей доносились словно издалека, торопливые шаги приближались к ней, перемежаясь с искажённой русской бранью тренера.

Но она ничего не слышала.

Восемь лет. Награды, цветы, аплодисменты, пот, слёзы, бессчётные утра на катке в пять утра, стёртые и зажившие лодыжки... и этот вечно недосягаемый, холодный силуэт спиной.

Словно заезженная, гнилая немая лента — кадр за кадром проносились перед глазами. Последним застыл тот миг: он, не колеблясь, повернулся и ушёл.

Как же смешно. Екатерина Иванова, признанный гений десятилетия, королева российского льда, лежит здесь, как сломанная кукла, а тот, кто был ей дорог, не удостоил её даже взгляда.

Кто-то окружил её, в белых халатах, их тени заслонили часть слепящего света.

«Ахиллово сухожилие... похоже, полностью разрыв...»

«Сначала шина! Носилки!»

Тело осторожно приподняли, уложили на носилки. Толчки. Она закрыла глаза. Последняя мысль перед тем, как тьма поглотила её: «Ну вот и хорошо. Теперь уже точно не придётся на него смотреть».