Ледяная баронесса

Пролог

Есть вещи, которые тело помнит лучше, чем разум. Например, – запах застарелой кошачьей мочи в подъезде. Или то, как скрипит третья снизу ступенька на втором лестничном пролёте, если наступить на неё у самого края, там, где бетон выщерблен и обнажает ржавую арматуру.

Зарина поднималась по лестнице и думала о капусте.

Кочан, что лежал в пакете, был мягковат – она схватила его на рынке не глядя, заторопившись, – а квашеная капуста из мягкого кочана выходит рыхлой, без нужного хруста. Дед говорил, что капуста должна петь на зубах. Да много чего он говорил. Дед умер, пока она сидела. Не дождался, или, что вернее, – не захотел дождаться. Четыре года и два месяца гнала от себя эту мысль, но она была упрямее, возвращаясь снова и снова.

Лифт не работал уже где-то с марта. Привычно ныло левое колено, разбитое на этапе в Можайск. Тогда конвойный толкнул её с такой силой, что она полетела на ступени автозака и ударилась так, что из глаз вместо слёз посыпались искры от пронзившей колено боли. С тех пор она научилась её не замечать. В тюрьме боль вещь обыденная. Поэтому пришлось научиться не замечать и половины того, что с тобой происходит, ведь иначе не сможешь выдержать все ужасы второй половины бытия.

Поднявшись на свою площадку, она увидела его. Вернее, сначала на глаза попали его ботинки. Так работает зрение на лестнице, когда несёшь пакет и при этом бережёшь колено, поэтому и смотришь снизу вверх. Ботинки, кстати, очень грязные. Джинсы и нож, зажатый в правой руке. Она очень хорошо помнит этот нож. Тот самый, с чёрной пластиковой ручкой и зазубриной на лезвии, которым он когда-то пытался по-идиотски открыть банку тушёнки.

Нож она узнала раньше, чем его самого. Взглянула в его глаза и увидела стекло, залитое алкоголем. Он стоял у её двери, не имея на это никакого права. Неужели он думает, что четыре года в тюрьме за его цифры и подделанные накладные ничего для неё не стоили? Тот суд, и этап, и сломанное колено, и ребёнок, которого она потеряла на шестом месяце беременности в тюремной больнице, где пахло хлоркой и равнодушием, – неужели всего этого ему было мало?!

Закричать она не успела, ведь в таких случаях крик – роскошь. Для крика нужна секунда для вдоха, мысль, импульс от мозга к гортани. Этой секунды у неё не было. Шанса убежать тоже не было, ведь для бегства нужны две здоровые ноги.

Но одно она смогла сделать, – то, о чём мечтала все эти годы. Плюнуть. Плюнуть прямо в его ненавистное лицо. В эти мёртвые, залитые водкой глаза. Точно и зло, с наслаждением, которого не ожидала от себя.

Резкая боль в животе сначала обожгла, а затем сменилась на дикий холод. Он заполнял её изнутри, хотя до этого мгновения она чувствовала, как из неё вытекает что-то горячее. Кровь, наверное.

А потом пришло абсолютное ничего.

Первым, что я почувствовала, был запах. Он пришёл раньше света. Раньше звука. Чего не было, так это боли. Она знала, что так бывает. После избиений в тюрьме она тоже приходила в себя через запах. А с таким характером ей часто приходилось просыпаться на больничной кровати. Хлорка, железо, чужой пот и отвратительный запах казённого белья. Удивительно, но нос помнит мир, даже когда мозг от него отказывается.

Но этот запах был явно не от мира сего. Она ощущала горький, настоящий аромат полыни. Городская полынь, припорошенная пылью и забитая выхлопными газами, не пахла от слова совсем. И из окна московской квартиры его не почувствовать, как бы не хотела. А эта пахла так, как может пахнуть только трава, выросшая в земле, которую никогда не трогал бетон. Этот запах она бы узнала где угодно, ведь он был родом детства, проведённого в Дербенте, из двора дедушкиного дома, от чего в груди что-то больно перевернулось. И самое интересное, что полынь смешивалась с запахом винограда, создавая неповторимое смешение ароматов.

Но ведь сейчас ноябрь. Москва. Откуда виноград? Но нос не врал – нос единственный честный орган, его нельзя научить притворяться. Сладковатый, тёплый аромат винограда, от которого у неё всегда сжималось горло, потому что виноград – это всегда дед. Склон над морем. Морщинистые, до черна загоревшие руки, перебирающие гроздья. И низкий, с сильным акцентом голос: «Зариночка, не торопи. Ты своим нетерпением ничего не изменишь. Всему своё время».

Сделав над собой усилие, открыла глаза. Первое, что она увидела, был сводчатый, закопчённый по углам потолок. Каменный, грубый, серо-жёлтого цвета, и сложенный вручную. Солнце светило сквозь узкое окно без стекла. Это был просто проём в толще стены. А за окном она увидела небо. Оно было такое синее, что хотелось зажмуриться. Без полутонов, без молочной пелены, без привычной московской мути.

Где-то занудно блеяла коза.

Первая мысль, что пришла ей в голову, была идиотской: Капуста. Ведь я уронила пакет со всем содержимым. Скорее всего, все рассыпалось по лестнице, и теперь соседка с первого этажа будет ругаться. Она подумала об этом совершенно серьёзно, лёжа на каменном полу неизвестно где. И только потом поняла, что ей смешно, а смеяться, кажется, не стоит, так как вторая мысль, что её посетила, была гораздо хуже.

Подняв руку, чтобы потрогать затылок, Зарина замерла. Это была чужая рука. Тонкая, бледная, без единой мозоли. На её руках были мозоли от тюремной швейной машинки, въевшиеся намертво в указательные пальцы. Загрубевшие, жёлтые мозоли от лопаты, – такими были её руки до этого момента. А сейчас она разглядывала не свои руки. Чистые, ровные ногти, как у женщины из модного журнала. Пальцы длинные, узкие. Очень красивые.