Ледяная броня и хрупкая маска

Глава 36

Вечер у сэра Дэшвуда начинался, как и все подобные вечера. На Брук-стрит было не протолкнуться от экипажей, из которых выходили нарядные женщины и мужчины, одетые так, будто весь смысл жизни заключался в том, чтобы нацепить на себя как можно больше бриллиантов, шелка и кружева.

И если для женщин подобные уловки были приемлемы, то от мужчин он ожидал иного. Но нет. Ни в чем не отставая от своих спутниц, они казалось собирались даже превзойти их.

Бесконечные банты, ленты, украшения, которые приличествует носить скорее женщине, чем мужчине, завитые волосы, уложенные в замысловатые прически.

Интересно, и кто же тогда тут считается прекрасным полом?

Спеша скрыться от разгулявшегося, сегодня особенно холодного, кусачего ветра, они торопились к ярко освещенному особняку, словно стремились к вечному празднику.

Поводом для подобного события служил какой-то пустяк - не то приезд какой-то выдающейся, известной пианистки, имя которой никто не знал, не то чрезвычайно талантливой актрисы, чью выдающуюся игру никто не видел.

Это было не важно. Никто уже не помнил, зачем собрались. Поскольку на самом деле сэру Дэшвуду не терпелось представить единственную дочь. Бедняжка Джулия не отличалась особой красотой, хотя иные находили ее чрезвычайно милой.

«Особенно… если в комнате погаснут свечи…» - язвительно добавляли третьи, пряча улыбку за веером.

Она не была столь уродлива, как можно было бы подумать. Но некоторые светские хлыщи не способны простить ни единого изъяна. А у девушки их было предостаточно — слишком длинный нос, неуклюжая походка, неровные зубы, высоковатый даже для молодой девушки голос, напоминающий скорей скрип половиц.

Ей бы простили и эти недостатки. В конце - концов любой изъян исправляется богатым приданным, но за Джулией не давали громадного состояния, как за иными молодыми мисс. Ее отец, конечно, был не беден, но куда уж ему тягаться хотя бы даже с виконтом?

Учитывая не столь блестящую внешность, сэр Дэшвуд решил вывести дочь в общество до брачного аукциона, который начнется в апреле. Ведь тогда будет большой риск, что девушка затеряется среди десятков блистательных и блистающих дебютанток и смажет впечатление от своего дебюта.

Лучше попробовать сейчас — когда в Лондоне почти никого нет, когда молоденькие девушки, которым только предстоит дебют, коротают вечера в деревне, а те, кто остался в столице – будут не столь строги в оценке его дочери.

Тем более, что формальный повод - послушать игру прославленной пианистки или наблюдать выдающиеся таланты известной актрисы, а не знакомство с Джулией, которая и в свет-то начнет выходить только через полгода.

Герцог Ротсей появился здесь слишком рано, когда еще толком никто не приехал. Он стоял в темно-синем сюртуке, без улыбки – что ему вполне могли простить; но также и без украшений, без лент и кружев – что по меркам столичной знати казалось странным.

Он все еще не мог привыкнуть к сложившимся в Лондоне порядкам, что опоздание на час или два здесь не является вопиющим нарушением этикета, а считается скорей хорошим тоном.

Здесь, оказывается, приличия требуют не являться вовремя,
а задержаться, увеличивая тем самым свою значимость.

В Шотландии иначе. Если ты не хочешь видеть людей в семь вечера, ты не зовешь их к семи в твердой уверенности, что они приедут к девяти. Столичные порядки казались лишенными смысла, глупыми и с его точки зрения нужны были лишь для того, чтобы бесцельно прожигать время, говорить о пустяках и лопаться от собственной значимости.

Хотел бы он посмотреть на того смельчака, который осмелился бы приехать даже с получасовым опозданием на званый обед, который он время-от-времени давал в родовом замке.

Хозяева встретили его с плохо скрытым изумлением. Дэшвуд поклонился так низко, что еще чуть-чуть – и коснулся бы пола. Его супруга побледнела, потом покраснела, потом снова побледнела — как будто никак не могла определиться, как лучше встретить живого, настоящего герцога: с восхищением, страхом или в глубоком обмороке.

Супруги сыпали лестью, дрожащими голосами восхищались его репутацией, его родом, его «загадочной силой». В их поведении слились воедино пиетет перед столь родовитым аристократом и одновременно страх перед шотландским дикарем, о котором ходило столько легенд: что он ест сырое мясо, что у него в замке висят головы предателей, что он молится не Богу, а камням и ветру.

Герцог выслушал все это с каменным лицом. Выносить их общество было тяжело. А слушать глупости — ещё тяжелее.

- Благодарю за гостеприимство, — сказал он и, не дожидаясь ответа, откланялся с такой грубоватой прямотой, что леди Дэшвуд чуть не лишилась чувств от волнения.

Отделавшись от хозяев, герцог нашёл занятие себе по вкусу: устроившись в неприметном углу, с бокалом какой-то дряни, которую эти глупцы здесь называют виски, он стал молча наблюдать за приходящими.

Не потому что ему были интересны эти сассенах. А потому что ждал её.

Свою невесту.