Ледяная броня и хрупкая маска

Глава 40

Беседа принимала тревожный, неприятный оборот. Ее партнеру весь танец следовало прославлять ее грацию, красоту и говорить прочие светские глупости. Они могли бы обсуждать погоду, наконец! А вместо этого он говорил какие-то странные вещи, от которых краснели щеки, и хотелось сбежать подальше.

Но хуже слов было другое — настойчивое давление в районе бедра. Какая-то непонятная, твердая выпуклость в его брюках навязчиво упиралась в нее, нарушая все мыслимые и немыслимые личные границы, и мешала танцевать. Ее охватила какая-то безотчетная тревога, причин которой она не понимала. Она вела себя так, как привыкла прежде, но почему вместо восхищения она читает в его глазах что-то более приземленное и животное, а вместо восторженного шепота слышит какие-то липкие, непристойные намеки?

Когда музыканты наконец смолкли, Мина с облегчением перевела дух, пытаясь убедить себя, что всё это — лишь плод её разыгравшегося воображения.

- Мина, - с неприятным придыханием обратился к ней ее недавний партнер, - Вы же позволите мне так вас называть после всего, что между нами было?

«Вообще-то нет! После чего?» - хотелось грубо оборвать его Мине.

Обращение по именам на людях и между супругами-то не всегда считалось уместным. Что уж говорить о двух плохо знакомых людях? И что он имел в виду, когда намекал на то, что между ними что-то произошло? Он так серьезно воспринял ее невинную реплику о том, что они открывают бал?

С невольным уважением она вспомнила герцога. Тот хоть и был холодным дикарем, но уж точно не позволял себе вольностей. И хоть вел себя так, будто имел право приказывать и контролировать ее жизнь, никогда не вел себя столь непристойно.

«Кроме пары раз, когда хотелось большего» - ехидно ввернула память, а на щеках мимолетно вспыхнул предательский румянец.

Но виконт по-видимому счел этот знак проявлением благосклонности к своей персоне, а потому, не дав ей времени ответить, продолжил, наклонившись к ней ближе как-то по-особенному интимно, как будто имел на это право, и неприятно щекоча своим дыханием нежную шею.

- Сэр Дэшвуд славится своей картинной галереей с полотнами итальянских мастеров эпохи Возрождения. Еще в начале вечера я спросил разрешения осмотреть ее. Вы же составите мне компанию, Мина? Кто, как не вы, способен оценить прекрасное.

Она собиралась отказаться и замешкалась, раздумывая, как сделать это деликатнее, но ее взгляд упал на мрачную фигуру жениха у колонны.

Он наблюдал за ними, и этот холодный, оценивающий взгляд стал последней каплей. С легкомысленной улыбкой, которую она натянула, как маску, Мина согласилась. Дело было не в любви к искусству, а в желании досадить герцогу, доказав своё равнодушие.

«Что вообще может случиться в картинной галерее посреди приёма? — легкомысленно убеждала она себя. — Там наверняка полно таких же любителей искусства».

Девушка легкомысленно улыбнулась в ответ на его предложение.

— Ну, конечно же, лорд Глейн! — выпалила она с наигранным восторгом. — Как я могу упустить такую возможность?

А виконт, сияя, по-хозяйски схватил ее за локоть и увел прочь. Мина щедро расточала улыбки, изображала счастья, которого не чувствовала.

Ни она, ни ее провожатый не заметили, как от колонны оторвалась хмурая, молчаливая тень и последовала за ними.

Галерея встретила их гнетущей, почти осязаемой тишиной. Это была не уютная полутьма, когда хозяин искусно подсвечивает свои шедевры, выставляя их в самом выгодном виде, а холодный, непроглядный полумрак забвения. Скупой свет нескольких канделябров не рассеивал тьму, а лишь рождал беспокойные, пляшущие тени, которые искажали лица на потускневших полотнах. Казалось, сами эти незнакомые особы взирали на них с запыленных полотен с немым укором и брезгливым презрением. Воздух был спёртым, густым, пропахшим нафталином, старым лаком и пылью — явными приметами места, куда давно не ступала нога слуги, не говоря уж о светских гостях.

Мина с первого же взгляда поняла, что её ввели в заблуждение. Сэр Дэшвуд навряд ли даже подозревал, что является ценителем итальянских художников, как уверял ее лорд Глейн.

На стенах, как бедные родственники на пиру, ютились посредственные портреты и пейзажи, которые не могли обмануть даже неискушенную в искусстве Мину. Ни намёка на мощь Микеланджело, ни божественной гармонии Рафаэля, ни страсти Тициана. Галерея была пуста и духовно, и физически. И хозяина дома не слишком занимало это. Казалось, будто он от скуки или поддавшись модным веяниям решил завести галерею, но в какой-то момент утратил к ней интерес и не придумал, что с ней делать дальше.

И уж конечно, он не давал согласия на этот осмотр. Мысль о том, что виконт всё подстроил — от лжи о разрешении до уединённого места, — обожгла её, как удар хлыста. Смутная тревога, приглушённая шумом бала, вернулась, успев за короткий путь по коридору превратиться в леденящий, животный ужас.

— Великолепно, не правда ли? — прошептал виконт, и в его шёпоте сквозила отвратительная, торжествующая интимность. — Такая... уединённая атмосфера.

Мина метнула взгляд по сторонам, отыскивая хоть какой-то выход, но её спутник, будто читал её мысли. Он жестко держал ее за руку, как будто почувствовав, что его спутница по какой-то причине решила в самый последний момент пойти на попятный. Её маска легкомысленной веселости осыпалась, словно художник стер ее, обнажив голый, беспомощный страх. Он поднимался по спине ледяными мурашками, сжимал горло и заставляло сердце колотиться с бешеной, панической частотой.