Ледяная броня и хрупкая маска

Глава 48

После ухода Эттвуда в номере воцарилась тягостная тишина, оглушительная тем более, что его секундант со своими шумными, бесцеремонными манерами словно забрал все звуки с собой.

Кристиан остался один на один со своими мыслями. И они теперь, когда он был лишен необходимости отдавать приказы или наставлять секунданта, обрушились на него со всей неопределенностью. От удачи, от стечения обстоятельств, от мимолетного подергивания руки его противника теперь зависело, сколько ему осталось жить. Возможно, только несколько часов. Эта мысль не вызвала паники или отчаяния – всего лишь неопровержимый факт, как и тот, что вересковые поля окрашиваются в лиловый к осени.

Это в слащавых, глупых балладах, что пели в гостиных, чтобы вызвать у чувствительных барышень благородные слезы, дуэлянт с идиотской бравадой, достойной сумасшедшего, весело отправлялся на встречу с противником, напевая и презрительно смеясь над смертью. Кристиан смерти не боялся. Но и не видел смысла в том, чтобы приближать ее.

Он мысленно перебирал варианты оружия, которое выберет виконт. Должно быть это будет рапира – изящный французский клинок, смертоносный в руках только светских дуэлянтов, которые, выделывая с ней замысловатые па, походили скорей на танцоров, чем на воинов. Абсолютно бессмысленное оружие для столичного хлыща, чья храбрость заканчивалась там, где начиналась настоящая, грубая схватка.

Хотел бы он поглядеть на одного из этих франтов, вооруженного этим тоненьким клинком, похожим на зубочистку, в настоящем противостоянии с шотландским горцем. Да он не протянет и нескольких минут против напора и свирепости любого горца, вооруженного всего лишь тяжелой дорожной тростью.

Рука герцога машинально обхватила его собственную лондонскую трость - прочную, из черного дуба, с простой железной оправой. Она была куда скромнее и легче той дубины, что служила ему в Высокогорье, но все равно в ней чувствовался вес и сила, отсутствовавшие в ее столичных собратьях, украшенных лентами и бантами. Было бы славно сражаться ей, но навряд ли Глейн выберет ее в качестве оружия.

Сам он не владел рапирой, презирая это оружие. Сабля – тяжелая, хорошо сбалансированная, с гардой, одним ударом которой по лицу противника можно выбить зубы или сломать нос, – еще куда ни шло. Оружие, созданное для боя, а не дуэльного танца, похожего на балетное представление. Рапира же казалась ему игрушкой, хрупкой и бесполезной в настоящем бою.

Да и потом, куда ему с его умениями до навыков столичных дуэлянтов, бравших уроки у лучших мастеров. Виконту это должно быть хорошо известно, а потому скорее всего он изберет именно рапиру.

Сам Кристиан, будь выбор за ним, предпочел бы пистолеты. Он умел обращаться с ними, хотя и не считал себя непревзойденным мастером. В Шотландии было мало причин использовать именно пистолет - куда чаще в ход шли охотничья ружья. Но стрелять он по крайней мере умел, обладал острым глазом и твердой рукой, чего нельзя было ожидать от его слащавого противника.

С горечью он предупредил об этом Эттвуда, заметив тогда, как странно заблестели в полумраке номера его глаза. Сейчас он ожидал от него сообщения о том, как удалось провести переговоры с виконтом.

Его размышления прервал тихий стук в дверь. На пороге в отвратительной, безвкусной ливрее стоял лакей и держал в руках небольшой, обтянутой кожей футляр.

- От мистера Эттвуда, ваша светлость. Он велел доставить это вам в кратчайшие сроки.

С недоумением и нарастающей надеждой Кристиан открыл застежки. На бархатном ложе лежала пара дуэльных пистолетов - не вычурных салонных безделушек, а добротных с темной, практичной отделкой. Он взял один из них в руку, оценивая его баланс и вес. Несколько тяжеловаты, и наверняка покажутся Глейну слишком массивными, но идеальны для него.

Но почему виконт выбрал именно это оружие? И зачем прислал его сюда?

К пистолетам прилагалась записка, написанная угловатым, размашистым почерком:

«Милорд. Пистолеты мои. Насчет выбора оружия: вышло даже забавнее, чем я предполагал. Все началось с того, что виконт, напыжившись, предложил рапиры. Я, разумеется, с самым заинтересованным видом попросил осмотреть клинки. Взял один в руки, покрутил, пощелкал пальцем по стали и принялся восхищаться – и красотой оружия, и мимоходом вашими навыками непревзойденного рапириста. Рассказал, как вы, будучи еще юношей, учась в Эдинбурге, на глазах у всего университета стали чемпионом, не потерпев ни единого поражения и как с тех пор о ваших навыках ходят легенды, и никто в Шотландии не решается вызвать вас на поединок на рапирах.

Говорил с таким искренним, почти благоговейным придыханием, расхваливая выбор Глейна, что этот индюк, кажется, от страха забыл, как дышать. Он быстро перебил меня, заявив, что, пожалуй, при таком неравенстве в навыках, честнее будет стреляться. Я сопротивлялся, как мог, утверждая, что полностью одобряю выбор оружия, пока тот чуть не со слезами на глазах стал умолять меня передумать. Я милостиво уступил его горячим просьбам.

Тут он, ободренный моей великодушной уступкой, снова надул щеки и предложил свои пистолеты. Я, естественно, с тем же видом знатока (а я, между прочим, в металле разбираюсь не хуже, чем в угле), принялся их изучать. И, о чудо! Обнаружил на замках предательские, едва заметные глазу пятнышки ржавчины!

Он, конечно, заверещал, что это ерунда, что оружие в идеальном состоянии. Но я, с самым суровым лицом, заявил, что в деле чести нет места «едва заметным изъянам». Что ствол может разорвать, а курок - отказать в решающий момент, превратив благородную дуэль в постыдный фарс. И что я, как ваш секундант, несущий ответственность, не могу этого допустить. Спросил, неужели у него нет достойной пары?