Ледяное проклятие

Начало

Мелодичный, но непререкаемый звон колокола взрезал густой шелест одежд и многоголосый шепот молящихся. Высоко-высоко, под самым сводчатым, богомазанным каменным потолком, колыхался массивный колокол. От него вниз, сквозь цепенеющую полутьму, струилась тонкая, едва видимая коричневая бечева. Она ныряла к резному каменному пьедесталу у стены, где за нее, ритмично подрагивая пальцами, держался невысокий старичок в белом ритуальном облачении. Он стоял крохотным маяком в самом сердце моря трепещущих свечей, чей дрожащий свет отбрасывал уродливо пляшущие, великаньи тени на мрачные стены. Мозаичные окна, утопленные в толщу камня, пропускали лишь бледные, пыльные копья света, едва пробивавшие гнетущую атмосферу полумрака, повисшую в огромном зале.

В самом заброшенном углу, затерявшись среди множества деревянных скамеек и сдавленного сонма людей, сидел мальчишка. Он выглядел хрупким, как первый осенний лист на ледяном ветру. Его средний рост и щуплое телосложение кричали о годах недоедания и тягот. Черные волосы, вечно всклокоченные, словно он только что вырвался из объятий сна, падали на лоб мягкими, непослушными прядями, язвительно оттеняя мертвенную, восковую бледность кожи. Но что впивалось в память – это были его глаза. Глаза цвета темного, янтаря. В них читалась не просто усталость, но трогательная, детская чистота, ненасытное любопытство и голая, щемящая незащищенность. Белая льняная повязка, туго скрывавшая нижнюю часть лица от подбородка до носа, не уродовала, а лишь подчеркивала смутную загадочность, словно под ней таилась не боль, а призрак тихой, печальной улыбки. Он напоминал щенка, отбившегося от стаи, непроизвольно цепляя желание защитить. Темно-синяя, вылинявшая до серости, поношенная туника и простая одежда лишь кричали об этой надломленной хрупкости.

Через некоторое время последние дрожащие вибрации колокола растворились, как дым, в каменной громаде собора. Все находившиеся внутри медленно, словно под гипнозом, поднялись со скамей и тягучей, безмолвной рекой потянулись к выходу через громадные, дубовые резные двойные врата. Гул голосов, шелест одежд и глухой стук каблуков постепенно угасли, оставив после себя звенящую, ледяную тишину, нарушаемую лишь призрачным потрескиванием догорающих свечей.

Когда эхо последних шагов окончательно потонуло в дальних приделах, из самого темного угла, словно тень, отделился неприметный мальчишка. Он бесшумно подошел к пьедесталу, где все еще стоял старый жрец Маркус.

Маркус был похож на древний, иссохший бурей корень. Его сгорбленная фигура казалась хрупкой тростинкой под просторным белым облачением, окаймленным потускневшей золотой нитью. Лицо жреца было изъедено глубокими морщинами, но в его выцветших бледно-голубых глазах тлел не угасший огонек теплой доброты и живого ума. Тонкие, почти прозрачные волосы редкой седой паутинкой обрамляли большую лысину. Руки, спокойно лежали на складках ризы.

Старик медленно, повернул голову, подняв взволнованный, ищущий взгляд Вейла. Тонкие губы Маркуса дрогнули, сложившись в теплую, морщинистую улыбку, отразившуюся в лучиках-морщинках у его глаз. Он произнес хрипловатым, словно прокаленным дымом благовоний, но невероятно мягким голосом:

– Вейл, мальчик мой. Сходи, помоги Астре со сбором бледной травы в саду. Моей старой душе гораздо спокойнее, знаючи, что ты с ней.

Янтарные глаза мальчика мгновенно откликнулись теплом, повторив невидимый изгиб его губ под белой повязкой. Он легко кивнул, и его голос, чистый и высокий, как первый утренний перезвон, прозвучал в тишине:

– Хорошо, Маркус. Сейчас схожу.

Поспешно сорвавшись с места, Вейл нырнул в узкие, пропитанные запахом старого камня и ладана прохладные коридоры для служителей. Его легкие шаги глухо отдавались эхом по каменным плитам, пока он петлял, как мышь в лабиринте, мимо запертых дубовых дверей с почерневшими коваными петлями. И вот – резкий поворот, и тяжелая дверь, тяжело окованная железом, скрипя и постанывая, распахнулась, ослепив ослепительным потоком солнечного света.

Свежий, густо пахнущий нагретой солнцем травой, медовой сладостью сена и пылью дальних лугов воздух ударил в ноздри, заставив зажмуриться и чихнуть. Солнце светило ровным, золотистым , лаская лицо. Высокая изумрудная трава у входа нежно колыхалась под ласковым, игриво-шаловливым ветерком, нашептывая миллионами тонких стеблей, а бездонное голубое небо резко контрастировало с сияющим солнцем и пушистыми, ватными облаками.

Собор величаво возвышался на окраине скромной, притихшей деревеньки Ноул. Отсюда, с холма, раскрывался вид на бескрайние, пшеничные поля. За ними расстилались бархатисто-зеленые луга, а на самом горизонте виднелись древние, непокорные леса.

Вейл, отчаянно щурясь от света, шагнул с каменной плиты порога на вытоптанную, твердую землю заднего двора собора. Здесь, надежно укрытое от посторонних глаз высокой каменной оградой, запутанной диким плющом, ютилось пристанище для сирот – приют. Скромное, но крепко сбитое двухэтажное здание из темного дерева и седого камня смотрело на мир широкими, добрыми окнами. У входа весело плескалась в корыте вода, рядом валялись, словно забытые, деревянный мяч и пара самодельных кукол из тряпок. С крыльца доносились сдержанный гул голосов и звонкий, как колокольчики, смех детей. Улыбка, широкая, искренняя, солнечная, не сходила с лица Вейла. Это место, без сомнения, было для него тихой гаванью, единственным по-настоящему родным углом.

Его янтарные глаза, светившиеся теплом, как два кусочка солнца, метнулись к знакомому деревянному навесу в дальнем углу двора. Под его прочной кровлей, купаясь в пятнах солнечного света, пробивавшихся сквозь щели досок, стояла девочка. Она ловко и сосредоточенно перебирала содержимое груды старых, рассохшихся ящиков, вытаскивая то пучок сухих трав, то клубок бечевки, то глиняный горшок с трещиной. Солнечные зайчики играли в ее светлых распущеных волосах которые еле касались её плеч. Вейл тихо подошел к навесу. Его тень легла на рассохшиеся доски. Солнечная пыль висела в воздухе, освещая его фигуру.