Ледяное сердце эриды. За гранью

Глава 5

Каин

Сначала мне снится не место, а ощущение, настолько забытое, что я не сразу узнаю его. Это ощущение старого дома из тех лет, когда я еще не смотрел на собственного отца как на человека, которого однажды придется потерять. Воздух здесь теплый, мягкий, наполненный запахом летнего сада, и откуда-то доносится тихий смех, настолько живой и светлый, что у меня на мгновение сжимается грудь. Я иду на этот звук, уже зная, кого увижу, и все равно, когда поднимаю взгляд, внутри что-то тяжело сдвигается.

Мать сидит у невысокого каменного парапета, как когда-то в те редкие дни, когда болезнь еще не легла на ее лицо серой тенью, не забрала силы и не превратила каждый ее вдох в маленькую борьбу. Иссель улыбается, легко придерживая рукой темную прядь волос, которую трогает ветер. В ее улыбке нет боли, нет усталой нежности, с которой она потом смотрела на меня, будто уже заранее прощалась. Она такая, какой я помню ее слишком мало, чтобы быть уверенным в собственных воспоминаниях, и все же узнаю сразу, безошибочно, всем существом. Рядом с ней стоит отец, молодой, прямой, без той тяжелой неподвижности во взгляде, которая позже въелась в него. Он смеется над чем-то, что она ему говорит, и этот смех на мгновение кажется мне чуждым, потому что я не помню Родена таким. Не королем, не холодной стеной, через которую уже невозможно достучаться, а мужчиной, отцом.

Я останавливаюсь в нескольких шагах, и они оба смотрят на меня так, словно ждали.

— Ты опоздал, — произносит мать с мягкой улыбкой, которой мне всегда не хватало. — Мы уже начали без тебя.

— И, как всегда, говорили о тебе, — добавляет отец, подходя ближе.

Я смотрю на него, все еще не зная, что должен чувствовать первым: злость, недоверие или ту детскую, давно похороненную жажду, с которой когда-то ждал от него простого одобрения. Но ничего из этого не успевает оформиться до конца, потому что здесь, в этом сне или воспоминании, во всем есть странная ясность. Я вижу Родена таким, каким, наверное, он был до того, как власть стала для него второй кожей, до того, как болезнь матери, страх потери, слабость, вина и жажда удержать все в руках медленно изуродовали его.

— Ты смотришь так, будто не веришь, — говорит он.

— А должен?

Мать подходит ко мне первой и касается моей щеки ладонью. От этого простого движения у меня перехватывает дыхание, потому что я слишком давно не помню ее прикосновений, а это ощущается настоящим, настолько настоящим, что я боюсь пошевелиться.

— Здесь не нужно верить, — тихо говорит она. — Здесь можно просто видеть.

Я закрываю глаза только на мгновение, а когда открываю, отец уже стоит прямо передо мной. Так близко, что я различаю тонкую морщину у переносицы, которой не было в годы моего детства, и едва заметный шрам у виска, о котором никогда не спрашивал. Он смотрит на меня с человеческим взглядом отца, наконец сбросившего с себя королевскую тяжесть.

— Я много раз думал, что сказал бы тебе, — выдыхает он. — И каждый раз выходило одно и то же. Слишком поздно. Слишком мало. Но, возможно, даже этого достаточно.

Отец переводит взгляд куда-то в сторону, будто на мгновение возвращается туда, в последние годы своей жизни, и лицо его меняется, становится тяжелее.

— То, что произошло потом, — произносит он уже тише. — То, кем я стал. Безмолвие. Та жалкая тень, в которую я превратился. То, что эрида сделала со мной… Я получил по заслугам.

Я резко поднимаю на него взгляд.

Он встречает его спокойно.

— Не спорь, — продолжает он. — Я знаю, как легко было бы переложить все на других. Но правда в том, что я сам давно подготовил почву для собственного падения. Я слишком многим пожертвовал ради собственного страха потерять корону, и в какой-то момент начал смотреть на тебя не как на сына, а как на помеху, хотя ты был единственным, кто еще мог удержать дом Эрданов от окончательного гниения.

Во мне что-то болезненно дергается.

— Ты это понимал?

— Поздно, — отвечает он. — Но понимал.

Мать подходит к нему, останавливаясь рядом, и он на секунду касается ее руки.

— Ты не был препятствием, Каин, — говорит Роден с усталым сожалением. — Ты был тем, кем я должен был гордиться с самого начала. Тем, кому я должен был передать не только трон, но и право оставаться сыном. Я не дал тебе этого. И за это тоже получил по заслугам.

— Я ненавидел тебя.

— Знаю.

— И все равно хотел, чтобы ты хоть раз посмотрел на меня иначе.

Отец закрывает глаза на миг, затем кивает.

— Знаю и это.

Мать смотрит на меня так, будто ей больно слышать эти слова, и все же она не вмешивается, позволяя им остаться между нами.

— Иди дальше, сын, — говорит отец. — Там, куда тебя тянет, для тебя важнее все-таки не я.

Мать касается моего плеча.

— Ты найдешь ее, — шепчет она. — Такие вещи не исчезают только потому что миры меняются.

Я хочу спросить, о чем она говорит, хочу задержать этот миг еще хотя бы на одно слово, но свет вокруг внезапно начинает тускнеть, их лица отдаляются, и что-то тяжелое резко врывается в это тепло, как если бы меня с силой дернули за грудь.

И открываю глаза.

Сначала не понимаю, что именно не так, потому что пробуждение приходит слишком резко, ломая сон надвое, и я еще не успеваю полностью отделить одно от другого. Надо мной не привычный потолок моего дома за Гранью, не темные деревянные балки и не мягкий полумрак комнаты. Надо мной возвышается купол белой нивелии. Воздух холодный, настоящий, режущий грудь так, как за Гранью уже давно ничего не режет, и от этого у меня внутри мгновенно поднимается паника.

Я пытаюсь вдохнуть глубже и вдруг понимаю, что тело не слушается.

Оно тяжелое. Неповоротливое. Как будто я не просто спал, а лежал неподвижно бесконечно долго, и каждая мышца теперь вспоминает себя заново. Пальцы едва сгибаются. В плечах тупая, ломающая боль. Шея не держит голову как нужно. В груди тяжесть, в которой нет привычной легкости посмертного существования. Здесь есть вес. Скованность.