Ледяное сердце эриды. За гранью

Глава 16

Каин

Когда я вылетаю из воды, мир на несколько мгновений сужается до боли в груди и льда, в который я вцепляюсь обеими руками. Я кашляю, захлебываясь воздухом и водой, почти ничего не вижу перед собой, только белизну льда и красные пятна на собственных ладонях.

Наконец когда мир проясняется я вижу, как Лир и Тарен опускаются на колени, чтобы снять с Селины веревку, и я срываюсь к ним прежде, чем успеваю подумать. Ползу по льду, мокрый, тяжело дышащий, еще не до конца выбравшийся из полубреда после глубины и, должно быть, выгляжу безумцем, потому что оба эрида одновременно вскидывают головы. Я сам срываю веревку с ее тела, отталкивая их руки так резко, что Лир шипит сквозь зубы.

Не сметь. Никому. Не теперь.

Я осторожно беру ее на руки, и только когда прижимаю ее к себе, по-настоящему понимаю, насколько она холодная.

Пальцы у меня дрожат так сильно, что я боюсь, что не смогу удержать ее, но все равно убираю мокрые волосы с ее щеки, касаюсь скулы, линии подбородка, закрытых век. Селина холодная. Не просто озябшая, не просто вытащенная из ледяной воды. Мертвая.

— Трогательное зрелище, — произносит Кард за моей спиной, и от одного его голоса мне хочется вцепиться ему в горло голыми руками. — Человек вытащил мертвую женщину со дна озера и смотрит так, словно одного упрямства достаточно, чтобы убедить ее не быть мертвой.

Я даже не оборачиваюсь. Мне плевать на него, на Лира, на Тарена, на весь этот ледяной берег, на Луциор, на горы, на холод, на боль в руках, на кровь под ногтями, на собственное тело, которое трясет и рассыпается на части. Есть только она. Я просовываю руки под ее плечи и колени, осторожно поднимаю, почти благоговейно, и прижимаю к себе. Ее волосы липнут к моей шее, холод ткани сразу пропитывает и без того мокрую одежду, но мне кажется, что если я буду держать ее достаточно крепко, достаточно долго, если сумею просто унести отсюда, согреть, то все еще можно будет исправить. Глупая мысль. Невозможная. И все же я цепляюсь за нее так же отчаянно, как только что цеплялся за жизнь, всплывая к проруби.

Кард, Лир и Тарен идут за мной следом. Я не оборачиваюсь. Мне хочется согреть Селину. Знаю, как нелепо и бессмысленно это звучит, но это желание так сильно, что заслоняет все остальное. Унести ее в тепло. Уложить у огня. Растереть ей руки. Накрыть чем-нибудь сухим. Поднести горячую воду. Сделать хоть что-то, что делают для живых, потому что мысль, что она лежала на дне озера, в темноте и холоде, слишком мучительна, чтобы просто принять ее без сопротивления. Я достал ее. Она со мной. И теперь я уже не оставлю ее никому.

Я прижимаюсь губами к ее мокрым волосам, чувствуя на них вкус льда и озерной воды, и впервые боль становится сильнее злости. Я хочу сказать ей что-то, попросить прощения, позвать по имени, пообещать, что теперь все будет иначе, но горло перехватывает так сильно, что из меня выходит только короткий, сорванный вдох.

Слезы появляются без разрешения.

Сначала одна, горячая среди холода, скатывается по щеке. Потом еще одна. Я моргаю, пытаясь остановить их, потому что за спиной идут эриды, потому что рядом Кард, потому что короли не плачут над тем, что уже потеряли, но все эти старые правила больше ничего не стоят. Селина в моих руках мертва. Моя Селина. Та, чьи пальцы когда-то дрожали на моей груди, та, кто утащила меня из ненависти в любовь.

Я опускаю лицо ниже, касаясь лбом ее виска, и позволяю себе еще несколько беззвучных секунд, пока ноги сами несут меня к дому Мирель.

Когда я вхожу в дом, Верховная, стоящая у стола, отрывает голову от бумаг и на одно короткое мгновение на ее лице появляется что-то похожее на удивление.

— Не думала, что увижу ее еще раз, — говорит она, скользя взглядом по лицу Селины, по ее мокрым волосам, по белой руке, свисающей с моего локтя. Потом она переводит взгляд на меня, и на этот раз в ее холодном удивлении проступает уже явный интерес. — Тебя, признаться, тоже. Ты упрямее, чем я думала. Многие начали спорить, на какой минуте ты наконец сдашься и бросишь затею. Некоторые были уверены, что ты не продержишься и четверти часа.

Она делает короткую паузу, складывая руки перед собой.

— Похоже, ты здорово испортил им вечер.

— Мне плевать, кому я что испортил, — бросаю я, не двигаясь с места. — Где Адарис? Мы уходим. Сейчас же.

— Для начала тебе, пожалуй, стоило бы высохнуть, — отрезает Мирель, переводя взгляд на мои мокрые волосы, и на заледеневшие рукава. — Ты оставляешь на моем полу больше воды, чем вежливости, Каин Эрдан.

От этих слов в комнате сразу становится теснее. Несколько секунд я просто смотрю на нее, пока внутри застывает все, кроме злости.

— Думал, правда не вскроется? — продолжает эрида со спокойным вниманием. — Слишком много совпадений за одни сутки. Адарис Эрдан приходит в Луциор, хотя умер больше века назад, а затем один из моих эридов узнает в тебе короля Веларрона, утверждая, что видел тебя на поле боя. А как известно, король Веларрона умер в той войне. — И, насколько я помню, слухи ходят, что погиб ты из-за нее.

Она кивает в сторону Селины, и я так сильно стискиваю зубы, что в челюсти отдается боль.

— Ее ты тоже собираешься вернуть?

Мирель замолкает всего на миг, потом сама же качает головой.

— Впрочем, сейчас это не самое важное. Важнее другое. Ни один из вас не покинет Луциор.

Холодное лезвие касается моей спины раньше, чем я успеваю обернуться. Кард. Конечно. Подпирает ножом спину безоружному человеку.

Я коротко усмехаюсь, не отрывая взгляда от Мирель.

— Серьезно? Очень благородно. Именно так и положено вести себя Верховной правительнице.

Сарказм получается хриплым, потому что горло все еще болит после ледяной воды.

— Ничего личного, король Веларрона, — произносит она, складывая руки за спину. — Я делаю то, что должна. После той войны, которую учинили люди, слишком многие из нас погибли. Эридов стало слишком мало. И все, что я делаю сейчас, направлено лишь на выживание тех, кто остался.