Ледяное сердце эриды. За гранью

Глава 34

Селина

Совет тянулся с самого утра до позднего вечера, и к концу дня мне казалось, что этот зал успел прожить целую новую жизнь. Все сидели, едва успевая принимать правду, сыпавшуюся на нас одну за другой.

Элария вышла в середину зала и начала говорить о том, что для совета давно стало придворной сказкой, удобной тем, что все ее участники давно умерли и уже не могли спорить с летописцами. Она рассказывала о Дариане Эрдане как о человеке, сознательно построившем власть на лжи, убийстве и подмене. Рассказала об Адарисе, скрываемом от глаз двора. О том, как Дариан убил брата близнеца, превратив его смерть в основу новой легенды. В этом же рассказе она говорила и о лживой истории о слезе. О той самой сказке, которую потом повторяли из поколения в поколение.

Люди сперва слушали ее с напряжением, в котором еще держалось недоверие к слишком старой правде, внезапно принесенной живым свидетелем. Летописцы работали прямо на месте, быстро сверяя записи, они меняли пометы, составляли новые своды, и я понимала, что на моих глазах переписывается целая часть памяти этого королевства. Имя Адариса Эрдана, когда-то сознательно вычеркнутое, возвращалось в историю как официально признанная правда.

Потом разговор развернулся в сторону дневника Вераны, который поведал о жизни эридов и о событиях, превративших нас из простого народа в зависимых существ, привыкших жить через человеческие чувства. Из древних записей проступал мир, который не имел ничего общего с тем образом эридов, к которому привыкли все сидящие в зале. Мы не были ни хищниками, как сейчас, ни придворными слугами, какими нас сделали во времена Золотого Века. Мы были просто народом, живущим мирно, со своими связями, своим бытом, своими ремеслами и своей внутренней жизнью, построенной лишь на нас самих. В книге была описана последовательность того, как мирно жившие существа медленно превратились в инструменты власти и порядка другого народа.

Когда эриды впервые вышли из тумана к людям во времена войны между Эрданами и Расселами, Халевир Эрдан увидел в нас не просто странных существ с иной природой. Он увидел силу, которую можно обратить в выгоду для своего дома. А сами эриды впервые почувствовали яркие, насыщенные человеческие эмоции, и этот отклик оказался для них новым опытом. Намного более насыщенным, чем тот обмен, в котором они жили между собой. Человеческий имфирион не воспринимался ими как необходимость, а как избыточно яркая пища. Как для человека еда, щедро сдобренная пряностями после долгих лет простой воды и хлеба. Не основа жизни. Не то, без чего невозможно существовать. Но нечто куда более сильное по вкусу и отклику. Это привлекало. Ослепляло и завораживало. Халевир Эрдан быстро понял, что перед ним редкая выгода, и эриды принесли ему пользу в войне. Они усиливали боевой дух его воинов, подавляли страх, ломали волю врага и выводили из строя раненых болью или ужасом. Но на одной войне, разумеется, это не закончилось. Халевир предложил эридам жизнь среди людей, как тем, чья сила полезна государству. Он понимал, что рядом с человеком эриды получат более яркий отклик, а значит, будут все чаще возвращаться к этому источнику сами. Но он понимает и другое. Что народ, способный влиять и ломать, однажды может повернуться против людей. Именно поэтому рядом с милостью сразу родился контроль.

Это уже Рогнар читал не из дневника Вераны, а из королевских архивов, которые он поднял. Страх перед эридами был с самого начала. Даже в тот момент, когда их начали приближать к двору, армии и власти. Люди уже понимали, что рядом с собой держат нечто полезное, но опасное. Потому и создалась система, которая позже оформилась в школу Ордонанс. Не ради благородного воспитания и просвещения. Ради подчинения. Место, где эридов учили служить и считать эту службу естественной. Эридов постепенно приучали к мысли, что без человеческого присутствия мы ослабеем. Вынуждали служить, но делали это так, чтобы служение со временем стало выглядеть как честь. Нас учили подавлять собственные чувства, если они мешали человеку. Нас учили считать человеческую волю выше собственной. Нас учили стыдиться привязанности к своим, если она ослабляла привязанность к хозяину. И жили мы в этом так долго, что сами начали забывать, как существовали до них.

Но контроль пошел дальше. Архивы говорили не только о воспитании. Там были распоряжения о численности. Были ранние формулировки, из которых ясно, что наше число сознательно ограничивали, чтобы не давать народу вырасти настолько, чтобы он мог однажды встать против людей. И тут все начали задаваться вопросом, который до этого, кажется, висел в зале с самого начала, просто никто не решался произнести его вслух. Если все это было правдой, если эриды когда-то могли жить иначе, если человеческий имфирион стал для нас зависимостью, а потом почти единственным способом существовать, в какой именно момент мы потеряли самих себя? И можно ли теперь вообще говорить о возвращении?

Совет слушал долго. Где-то в середине дня в зал принесли воду, потом еду, которую почти никто не тронул. Свечи меняли дважды, потому что день успел переломиться и пойти к вечеру. Свет в высоких окнах становился все ниже, а люди все еще сидели на своих местах. Это был суд над памятью Веларрона. И каждый в зале понимал, что, когда он выйдет отсюда, мир уже не будет таким, каким был утром. Даже Валден, державшийся до последнего, в конце уже говорил не о том, верить ли, а о том, как это все теперь будет внесено в архив.

Когда свечи уже догорели, а за окнами стало совсем темно, я смотрела на этих людей — усталых, бледных, оглушенных услышанным, и понимала, что Веларрон за один день успел услышать больше правды о себе, чем за многие десятилетия. А я — больше правды о своем народе, чем за всю свою жизнь.

***

Ривен, сидящий ближе к краю стола, усмехается без всякой радости.

— Потрясающе, — бросает он. — Люди брали живой народ, веками ломали его под себя, приучали питаться собой, наказывали за собственные чувства, а потом с ужасом обнаружили, что рядом с ними выросло что-то опасное.