Ледяной поцелуй страха

15

Полина первой вошла в номер и замерла на пороге, предупредительно подняв руку. Настя остановилась за спиной, выглядывая из‑за ее плеча, ради чего ей пришлось встать на цыпочки.

– Что там?

– Тс‑с.

– Тебе что‑то послышалось?

– В ванной будто вода шумит. Слышишь? Эй, есть тут кто?

Подождав пару секунд, Полина поставила сумку на пол и решительно направилась в ванную, Настя устремилась за ней, но по пути остановилась и дернула подругу за руку:

– Смотри.

Уходя из номера, они оставили постели незаправленными, сейчас же обнаружили обе кровати аккуратно застеленными, со стопкой свежих полотенец на желтых покрывалах.

– Это просто… не знаю, как объяснить, – прошептала Полина, беря подругу за руку. – Самое разумное и менее пугающее: мы и правда в каком‑то шоу, и нас снимают скрытые камеры. Другие версии даже боюсь выдвигать.

– Здесь кто‑то есть. В гостинице. Но почему‑то скрывается. Поселок кажется безлюдным, но я уверена, что он населен. Мы же собственными глазами видели в ту ночь, когда селились, администратора за стойкой и горничную!

– Ночью, ночью, – пробормотала Полина, морща лоб, словно о чем‑то думая. – Мне кажется…

– Ой! Вот и твоя тетрадь нашлась! – воскликнула, перебив ее, Настя и ринулась к столу. Но вдруг резко отшатнулась, словно увидела нечто ужасное, и тихонько вскрикнула.

– Настя? – встревожилась Полина.

– Иди сюда, – глухим голосом позвала та. – Это ты написала?

– Что? – Полина заглянула в раскрытую тетрадь и тихо прошептала: – О господи…

На чистых страницах, на целый разворот, печатными буквами оказалась выведена надпись: «Выхода нет!»

– Я это не писала, – тихо проговорила Полина, беря в руки тетрадь с такими предосторожностями, будто листы той могли оказаться отравленными. Сев прямо на девственно застеленную кровать без единой морщинки, она перевернула страницу.

– Вот это я написала ночью… А вот нарисовала дороги, по которым мы вчера прошлись. Со всеми препятствиями, не дающими нам выйти. Вот эта дорога обрывается рекой. А вот эта, как и сегодняшняя, ведет обратно в поселок… Получается, что выхода на самом деле нет. Но так же не может быть, правда?

Она подняла на Настю глаза, в которых читался не столько вопрос, сколько желание того, чтобы опровергли ее слова и дали надежду. Анастасия вздохнула и сказала:

– Покажем тетрадь Андрею. Что‑то мне подсказывает, что скоро Геннадий опять присоединится к нам.

– Лучше бы ты этого не говорила. Если он со своим упорством не сможет отсюда выйти, это лишь докажет безвыходность ситуации.

– Безвыходных ситуаций не бывает. Идем, Полина. Нас ждут Андрей с Никитой. Сдается мне, день будет долгим.

Полина кивнула, прошла в ванную и прикрыла кран. Когда она вернулась, увидела, что подруга перекидывает через шею ремень чехла, в котором хранилась камера. Видимо, зная, что в их номер кто‑то заходит, не отважилась оставлять дорогую камеру без присмотра. Но Настя, перехватив взгляд подруги, пояснила:

– Ты мне дала отличную идею с фотографиями. Вдруг на снимках окажется то, что мы простым глазом не видим.

– Не уверена, что мне бы это хотелось видеть, – проворчала Полина. Но, однако, согласилась с тем, что идея может оказаться полезной.

– Мы обязательно отсюда выйдем, – сказала Настя так торжественно, словно произнесла клятву. – И не с такими ситуациями справлялись.

В тот день Настя бежала из школы так быстро, как никогда, предчувствуя что‑то необычное. Нет, бабушка не говорила, что день будет особым, но Настя, отличавшаяся наблюдательностью, сама «вычислила» по неуловимым для кого‑то признакам его незаурядность. Бабушка сегодня нарушила утренний ритуал и вместо того, чтобы читать молитвы в «святом» уголке своей комнаты, пока внучка умывается, спозаранку заперлась на кухне и что‑то там творила. Насте нравилось слово «творить»: оно было таинственным, магическим, как в волшебных сказках. Девочка различала, когда бабушка просто готовит, а когда «творит»: из ее действий исчезал обычный шум – грохот сковородок и кастрюль, бренчанье ложек и вилок, звяканье стеклянной посуды. Когда бабушка творила сложное блюдо, она становилась куда мягче, плавней и осторожнее в движениях, помешивала ли что‑то в глубокой миске, взбивала ли яйца, ставила ли сковороду на плиту. Без спешки, отдаваясь процессу целиком, а не выполняя действия механически. В такие моменты с нею даже нельзя было заговаривать.

Настя умылась и тихонечко проникла на кухню. Бабушка, освободив стол и оставив на нем только стакан с какао и бутерброд на тарелке со стороны, где обычно завтракала внучка, раскатывала толстый блин желтоватого теста. Смесь запахов опары и жареной начинки только подтверждала знаковость дня: бабушка затевала этот пирог лишь по особым случаям. Настя заняла свое место и принялась за завтрак, не сводя взгляда с завораживающе ловких движений рук, то взбивающих колобок теста, то двигающих туда‑сюда скалку.

Другой приметой необычности дня стало то, что бабушка приготовила внучке в школу «парадную» юбку‑плиссе, которую Настя хоть и находила красивой, но не любила из‑за быстро мнущихся складок. Попробуй разложи правильно подол, когда усаживаешься в школе на стул! Но спорить каждый раз с бабушкой она не решалась, потому что эта юбка, как и пирог по фирменному рецепту, относилась к особым приметам. Когда Настя уже причесывалась в ванной, пришла бабушка, взяла деревянный гребень с толстыми зубьями и сама расчесала ее густые волнистые волосы. А затем вместо обычной косы заплела их в сложный «колосок».