Ледяной Страж и Искра Яви

Глава 3: Нежеланный попутчик

Снег оказался не просто глубоким. Он был живым, коварным и по-настоящему враждебным. Каждый шаг Светы превращался в изматывающую битву. Она проваливалась в сугробы по колено, а иногда, наступая на скрытую неровность, — и по пояс. Вытаскивая ногу, она тратила последние силы, её мышцы горели от непривычного напряжения. Изящные лаковые туфли на каблуке, ещё час назад бывшие стильным аксессуаром, теперь стали орудием пытки. Холодная вода просочилась через тонкую кожу, заледенела, и теперь острые кристаллики льда впивались в промёрзшую, онемевшую кожу. Каблуки цеплялись за невидимые под снегом корни, камни, и она то и дело спотыкалась, падая в снег, который тут же прилипал к её промокшей юбке и тонким, совершенно не спасающим от холода колготкам.

Холод, который на балконе был просто неприятным ощущением, а в первые минуты в Нави — шоком, теперь стал настоящей, физической пыткой. Он проникал сквозь все слои одежды, въедался в кости, вызывая тупую, ноющую боль во всём теле. Дыхание срывалось с губ густыми клубами пара, тут же замерзавшими в воздухе мельчайшей ледяной пылью. Пальцы в мокрых перчатках потеряли всякую чувствительность, и она с ужасом поняла, что уже не может их нормально согнуть.

А впереди, на расстоянии двадцати шагов, неспешно и грациозно двигалась высокая фигура в плаще из северного сияния. Он не проваливался в снег. Казалось, он не шёл по нему, а скользил над самой поверхностью, и снег под ним лишь слегка прогибался, образуя едва заметную, призрачную тропинку. Его плащ переливался блёклыми зелёными и сиреневыми всполохами, и это мерцание в кромешной тьме Нави было одновременно завораживающим и пугающим. Он был частью этого пейзажа. Его хозяином. А она — назойливым, неуместным пятном.

Отчаяние, холодное и острое, подкатило к горлу. Она остановилась, оперлась руками о колени, пытаясь отдышаться. В горле стоял ком, а в глазах — предательские слёзы, которые тут же замерзали.

— Эй! — крикнула она ему вслед, и её голос, слабый и сорванный, был поглощён всепоглощающей тишиной этого мира. — Кто вы? Что вы такое? Постойте!

Он не обернулся. Не замедлил шаг.

— Я не могу так быстро! — снова крикнула она, пытаясь сделать шаг и снова проваливаясь в снег по самую щиколотку. Отчаяние переходило в истерику. — Я не могу вообще идти! Мои ноги… моя обувь… Вы что, не видите?!

На этот раз он остановился. Резко, словно её голос был физическим препятствием, о которое он споткнулся. Медленно, с театральным, ледяным терпением, он повернулся. Его свинцово-серебряные глаза, в которых бушевала вечная метель, уставились на неё, и в них вспыхнул настоящий шквал искрящегося раздражения.

Его голос прозвучал не в голове, а в самом воздухе, холодный и резонирующий, со скрипом льда. «Твоё топтание на месте привлекает их сильнее, чем твоё безрассудное свечение. Ты мечешься, как испуганная птица в клетке, и этот трепет слышен за много вёрст. Продолжай в том же духе — и скоро мы будем в центре пиршества».

— Я не могу идти быстрее! — возразила она, с трудом вытаскивая ногу и пытаясь отряхнуть налипший на юбку снег. Он уже успел подтаять от остатков тепла её тела и теперь смерзался с тканью в ледяную корку. — У меня не те ботинки! И вы не идёте, вы… парите! Вы даже следов не оставляете!

Он внимательно, с невозмутимым, изучающим любопытством посмотрел на её туфли — жалкие, промокшие, совершенно неуместные в этом мире, — затем медленно перевёл взгляд на её лицо, на слёзы, застывшие на ресницах, на перекошенное от холода и страха лицо. В глубине его метельных глаз мелькнуло нечто, что можно было принять за самое призрачное подобие саркастического любопытства.

«Зачем существо из Яви облачается в столь непрактичные средства передвижения для выхода на «балкон»? — поинтересовался он, и в его голосе зазвучали ядовитые, шипящие нотки. — Это часть вашего ритуала самоуничтожения? Демонстрация пренебрежения к собственному выживанию? Или так вы сигнализируете сородичам о своей… принадлежности к касте?»

— Это не средства передвижения, это туфли! — огрызнулась Света, дрожа от холода и ярости. Её злил его тон, его превосходство, сама его бесплотность. — Для красоты! Вы вообще что-нибудь понимаете в человеческой культуре? В том, чтобы просто нравиться себе и окружающим? Чтобы чувствовать себя… женщиной!

Он пару секунд молча смотрел на неё, словно разбирая непонятный артефакт.

«Я понимаю, — его голос стал твёрдым и безжалостным, как вечная мерзлота, — что ваша «культура» привела тебя сюда, в мир, где красота измеряется способностью не стать пищей для Трескуна. Где эстетика — это умение не оставить следов и не привлечь внимания голодных теней. А тот огонёк, что пляшет у тебя на груди, — это для них как маяк для пропавшего корабля. Ты — катастрофа в миниатюре, ходячее нарушение Баланса. Шумная, пахнущая и светящаяся катастрофа. И сейчас твоя «женственность» насмерть заморозит тебя, а мне придётся разгребать последствия».

Он снова повернулся, чтобы уйти. Но в этот момент новый вой, на этот раз совсем рядом, буквально в сотне метров, заставил Свету вздрогнуть и инстинктивно присесть. В нём слышались не только голод и холод, но и странные, щелкающие звуки, похожие на статические помехи, на скрежет ломающегося стекла и металла. И что-то ещё… что-то знакомое.

— Кто… что такие Трескуны? — сдавленно спросила она, снова пускаясь в неуклюжий бег, уже не обращая внимания на боль в ногах и пронизывающий холод.

На этот раз он ответил, не оборачиваясь, его голос долетал до неё, словно унесённый ветром. «Отбросы Нави. Осколки разбитых надежд, пустота, жаждущая наполниться. Они питаются теплом, эмоциями, памятью. А твоя душа…» Он на мгновение замолчал, дав ей возможность услышать новый, нарастающий вой, который теперь сопровождался каким-то противным чавкающим звуком. «…Твоя душа пахнет для них офисной тоской. Для них это изысканный деликатес».

— Офисной тоской? — невольно переспросила Света, и в её голосе прозвучало неподдельное недоумение, смешанное с обидой.