Ледяные горки. Любовь не по навигатору

2. Один спальный мешок на двоих

Тамара

Погода сорвалась в пропасть резко, без предупреждения. Ещё полчаса назад сквозь рваные облака пробивались косые лучи солнца, а теперь небо затянуло монотонно‑серым, ветер взвыл, и снег пошёл — не робкий, первый, а тяжёлый, слепящий, будто кто‑то за небесной кулисой опрокинул на землю мешок измельчённого стекла.

Я глянула на навигатор — до базы ещё двадцать километров. Но видимость упала до пяти метров. Фары тонули в белой пелене, дорога исчезла, превратилась в размытую серую полосу.

«Только бы не застрять», — подумала, сжимая руль до боли в пальцах.

И тут вспомнила: на карте — крошечная отметка. Заброшенная метеостанция. Старый гараж, труба над крышей. Не дворец, но крыша. И, может, печь.

Я свернула с трассы, и машина покатилась по ухабистой дороге к полуразрушенным постройкам, занесённым снегом. Остановилась прямо у высоких старых железных ворот, чудом уцелевшего гаража.

Денис попытался помочь — вышел из машины, сделал два шага, и его повело. Я едва успела подхватить.

— Вернитесь в машину, — крикнула, чувствуя, как холод пробирается под куртку.

Ворота гаража поддались не сразу — ржавые петли скрипели, будто стонали от боли. Я толкнула их плечом, потом ещё раз. Наконец — щелчок, скрип, и перед нами открылась тёмная пасть помещения.

Внутри — пусто. Только в углу свалены старые палеты и деревянные ящики из‑под оборудования, составленные в два аккуратных ряда. Ни мусора, ни хлама. Словно время здесь остановилось и никто не решился нарушить этот покой.

Я загнала джип внутрь, закрыла ворота. Ветер тут же затих, оставив за спиной лишь приглушённый вой.

Печь. Главное — печь.

Я знала, как с ней обращаться. На даче, где мы с мамой консервировали овощи и фрукты, стояла точно такая же. Помню, как она гудела, когда дрова разгорались, как пахло дымом и вареньем, как тепло медленно заполняло комнату, прогоняя сырость.

Включила фары — свет резанул по сумраку, выхватив из полумрака сложенные у стены дрова, ящики и печку-буржуйку. Ура!

Достала из багажника походный топорик, разбила один большой ящик, расколола доски на щепу. В свете фар каждая щепка отбрасывала резкую тень, будто подчёркивая срочность моих действий.

Сложила щепу в печь, выдвинула задвижку и подожгла. Сначала — робкое шипение, потом — треск, и наконец — живой, тёплый свет. Пламя заиграло на стенах, разгоняя тени.

Денис сидел на заднем сиденье, бледный, с закрытыми глазами. Я подошла, коснулась его плеча — кожа горела.

— Температура, — прошептала, вспоминая, что ещё есть в моей аптечке.

Денис не ответил. Только приоткрыл глаза, посмотрел на меня — взгляд мутный, отстранённый.

Я достала термос, открыла и вылила остатки горячего чая в крышку. Руки мужчины дрожали так, что едва удерживал её.

— Давайте я помогу, — сказала, беря крышку.

Мужчина кивнул — не споря.

Притащила два поддона, поставила их рядом. Показалось, что недостаточно, притащила ещё два. Постелила спальный мешок и попросила Дениса присесть.

Принеся из машины аптечку, решила осмотреть и обработать раны. Отстегнула свой ремень с его плеча, стянула с него пиджак, потом — рубашку. Почувствовала, как взгляд мужчины скользнул по моему лицу, когда я наклонилась с бинтами — изучающий, лишённый обычной холодной ясности. В нём читалась усталая беспомощность, которая заставляла моё сердце биться чаще не от страха, а от чего‑то другого.

Под тканью — ссадины, кровоподтёки и рана на плече от осколка, уже переставшая кровоточить.

— Нужно всё промыть, — сказала, доставая перекись, — и, готовьтесь, я вас заштопаю. У меня есть иглы с кетгутовыми нитями и уколы с обезболивающим.

Он молчал. Только сжимал зубы, когда пена зашипела на коже.

Я работала быстро, но осторожно. Протёрла рану антисептиком, вскрыла упаковку с иглой и нитью. Аккуратно стянула края раны, накладывая швы один за другим — ровные, точные. Каждый стежок требовал сосредоточенности: нельзя было допустить ошибку. Денис не издал ни звука, лишь мышцы на его плече напрягались при каждом движении иглы.

Каждый раз, касаясь его кожи, я чувствовала, как внутри что‑то дрожит. Не страх — что‑то другое. Что‑то, что я не хотела называть.

Когда закончила, накинула ему на плечи куртку, и он упал на спину, тяжело дыша.

— Нужно согреться, — сказала, глядя на почти пустой термос.

Осенью купила походную печь на газовых баллончиках. «На случай если на даче не будет света», — думала тогда. И вот — пригодилось.

В багажнике обнаружила упаковку баллончиков — целых пять. Я их так и не вытащила, чтобы отнести домой. Всё некогда. Помню, как специально выбирала на сайте самый маленький чайник и литровую кастрюльку. А пластиковый контейнер с чаем в пакетах, двумя видами кофе, сахаром и всякого рода бичпакетами прочно получил прописку с правого края в багажнике. Только время от времени пополняла, потому что на даче продукты хранить нельзя — или муравьи заберутся, или бомжи.

Вода закипела, я налила кипяток в две пластиковые кружки, бросив в них чайные пакетики. Одну протянула Денису. Он выпил, но руки всё ещё дрожали.

— Вам нужно подремать, согреться и успокоиться, — сказала, расстёгивая спальный мешок.

Он попытался встать, но ноги подкосились. Я подхватила его, и в этот момент он оказался слишком близко. Я почувствовала запах его кожи — смешанный с потом, кровью, металлом, но всё ещё — особенного, мужского.

Мы забрались в спальный мешок. Денис лёг на спину.

Понимая, что так нам будет теплее, я приподнялась, стянула свитер и осталась в футболке и брюках. Ткань футболки была тонкой — теперь каждое прикосновение к его коже ощущалось острее, будто между нами исчез последний барьер.

Устроилась справа от него, повернувшись лицом. Осторожно положила голову на его плечо, а ногу мягко перекинула через его ноги, стараясь передать тепло своего тела.

Я потянулась к молнии и неспешно застегнула спальный мешок — сначала лишь наполовину, чтобы оставить пространство для движений, а потом, убедившись, что нам обоим достаточно места, подтянула её чуть выше. Ткань плотно обхватила нас, удерживая тепло, которое постепенно нарастало между нашими телами.