Ледяные горки. Любовь не по навигатору

4. Денис и толстовка цвета апельсина

В гараже воздух стал прохладнее, огонь в печи погас, и угольки еле тлели. Тамара сказала, что нужно подбросить дров, и вообще сто́ит попытаться выбраться из убежища. Может, погода немного успокоилась.

Я глянул на свою и рубашку, которую Тамара повесила на открытой дверце джипа — белую, в кровавых пятнах, как флаг капитуляции. Автомобиль улетел в пропасть вместе с тёплым лыжным костюмом, который лежал в багажнике. Сейчас он был бы как нельзя кстати.

Как вариант достать из упаковки новую рубашку и тоже испачкать в крови, которая немного проступила сквозь бинты.

— Есть ещё одна толстовка, — будто уловив мои мысли, произнесла Тамара не оборачиваясь. — Оранжевая. С начёсом. Чистая.

Я удивлённо приподнял бровь:

— Оранжевая?

— Что? — она, наконец, обернулась, держа в руках объёмный комок ткани насыщенного апельсинового цвета. — Я её в поход всегда беру. Тёплая, как печка. И… заметная. Если вдруг что — меня сразу найдут.

Она встряхнула толстовку, и та развернулась, словно маленький сигнальный флаг. В полумраке гаража этот цвет выглядел почти вызывающе — как капля солнца в сером мире.

Тамара двинулась ко мне, и я невольно задержал взгляд на её движениях: никаких лишних жестов, только чёткость и деловитость. Даже в полумраке было видно, как напряжены её плечи — не от страха, а от постоянной готовности действовать.

Пока она приближалась, я попытался сесть ровнее. Боль в рёбрах отозвалась глухим толчком, но уже не такой острой, как прежде. Видимо, перевязки и тепло сделали своё дело.

— Вот, — она протянула мне толстовку. — Примерьте. Не бойтесь, она не кусается. Хотя… цвет, конечно, дерзкий.

Я медленно натянул её через голову. Мягкая, пушистая изнутри, она окутала меня теплом, будто обняла. Пахла она не машинным маслом, а чем‑то неожиданно домашним — свежевыстиранной тканью, едва уловимым ароматом мандаринов и ещё чем‑то неуловимо… её. Не то/ чтобы/ парфюмом. Скорее, воспоминанием. Как будто само понятие «дом» обрело внезапный, простой и ясный запах.

Я опустил руки, ощущая непривычную мягкость ткани. Оранжевый цвет — такой яркий, почти дерзкий — резко контрастировал с моей бледностью. В голове сама собой всплыла мысль: «Выгляжу как сигнальный фонарь».

Тамара скрестила руки на груди, слегка склонила голову, оценивая результат:

— Ну что, похож на спасательный круг?

Я невольно усмехнулся:
— На очень большой спасательный круг.

— Зато в лесу вас точно заметят. Даже если вы решите спрятаться за ёлку.

В её глазах мелькнула искра — не насмешка, а лёгкое, почти дружеское подтрунивание. И это… согревало сильнее толстовки.

— Подходит, — наконец констатировала она, всё же сдерживая улыбку. — Хотя, конечно, не ваш привычный стиль.

— Мой привычный стиль сейчас — это выжить, — парировал я, ощущая, как тепло проникает глубже, растапливая не только холод тела, но и какую‑то внутреннюю скованность.

— Логично, — кивнула она. — Но оранжевый вам идёт. Добавляет… живости.

— Живости? Я больше похож на дорожный конус.
Тамара рассмеялась — коротко, звонко, и этот звук, неожиданный в сумрачном гараже, заставил меня на секунду замереть.

— Ладно, конус, — согласилась она. — Но очень тёплый конус. А теперь давайте собираться. Если погода успокоилась, пора двигаться.

Она отвернулась, чтобы сложить вещи, а я ещё секунду смотрел на яркий оранжевый рукав, на мягкую ткань, которая теперь хранила тепло моего тела. И подумал: «Если это и есть мой новый стиль — я, кажется, не против».

Она кивнула, подошла к печи, подкинула несколько поленьев. Сухие щепки затрещали, вспыхнули, и по стенам снова побежали дрожащие тени.

— Эти вещи лучше сжечь в печи, — сказал я, глядя на ящик, где покоился мой окровавленный пиджак.

— Не думаю, — ответила Тамара. — Тяга у печи слабая, будут чадить, а не гореть. Мы здесь просто задохнёмся. Придётся забрать с собой. Потом что-нибудь придумаем.
Железный довод, с которым не мог не согласиться.

— Надо проверить дорогу, — сказала она, глядя на пламя. — Если снег перестал, можно попробовать доехать до базы. Там есть медпункт, связь… и люди.

Её последнее слово повисло в воздухе. «Люди». Не «помощь», не «спасение» — просто «люди». Как будто наличие других живых существ уже само по себе давало опору.

Я посмотрел в сторону ворот. За ними представил белую пелену, неразличимую даже в утреннем свете. Сколько там снега? Сможет ли её джип пройти?

— Вы уверены, что сто́ит ехать? — спросил я, стараясь скрыть тревогу.
Тамара обернулась. В отблесках огня её лицо казалось резче, чем обычно: скулы, линия подбородка, упрямый изгиб губ.

— Не уверена, — честно ответила она. — Но ждать здесь — значит терять время. А у нас его мало.
Она говорила не только о погоде. Мы оба понимали это.

Я кивнул, молча поднимаясь. Ноги ещё дрожали, но уже держали.

— Тогда давайте собираться.

Она улыбнулась — коротко, почти незаметно. Потом потянулась к своей сумке, достала перчатки и шапку.

— Дайте мне пять минут, на разведку. И… — она на секунду замерла, будто подбирая слова, — держитесь рядом. Хорошо?

Это «хорошо?» прозвучало не как вопрос. Как просьба. И я вдруг осознал, что впервые за долгое время кто‑то просит меня не из долга, а потому что действительно хочет, чтобы я был рядом.

— Хорошо, — ответил я. — Я буду рядом.

Она снова кивнула и отвернулась, но я успел заметить, как её плечи чуть расслабились.

Огонь в печи разгорался, наполняя гараж тёплым, живым светом. Где‑то за стеной всё ещё выл ветер, но теперь он звучал не как угроза — как далёкий аккомпанемент к нашему новому маршруту.
К тому, что ждало впереди.

Ꝏ