Ледышка для невыносимого босса

Глава 4

До конца рабочего дня с Фростом мы больше не пересекаемся.

И это, признаться, приносит едва уловимое облегчение. Это будто глоток свежего воздуха после затяжного удушающего разговора. Мне даже удаётся ненадолго погрузиться в работу в своём кабинете. Фрост туда просто не пришел. И слава богу.

Стрелки часов неумолимо движутся вперёд. Ровно в семнадцать пятьдесять я завершаю последние дела, аккуратно складываю бумаги, выключаю компьютер. Движения размеренные, почти ритуальные.

Так я пытаюсь удержать хрупкое равновесие внутри себя.

Затем надеваю пальто, поправляю шарф, беру сумку и направляюсь к выходу.

В восемнадцать тридцать у нас с Анной поминальный ужин.

Сердце сжимается при мысли об этом. День и так выдался изматывающим, а впереди еще и один из самых сложных вечером в моей жизни.

Вечер, когда я могу позволить себе быть слабой и даже поплакать. Признать, что я могу быть слабой… хоть иногда.

Поэтому и работу я сегодня завершаю раньше привычного. Нужно успеть добраться до нашего с сестрой дома, собраться с мыслями, надеть что‑то сдержанное, уместное.

Машина у меня сломалась ещё неделю назад. Сейчас она в автосервисе, и это добавляет лишних хлопот. По территории отеля приходится передвигаться на специальных микроавтобусах вместе с другими гостями.

Привычно иду к остановке, вдыхая прохладный зимний воздух, пытаясь хоть немного успокоить нервы.

И вот, когда я уже подхожу к остановке, путь мне внезапно перегораживает снегоход. Двигатель урчит, снег слегка взлетает из‑под гусениц.

В же первое мгновение сердце замирает. Всеми фибрами души я понимаю, кто это.

Фрост.

Он сидит, чуть наклонив голову, лицо частично скрыто под маской. Джек медленно стягивает её, обнажая резкие черты лица.

— Садись, — коротко приказывает.

Его голос низкий и властный. И не чувствуя я к нему ненависти, могла бы сказать, что приятный, располагающий и даже красивый.

Сжимаю ручку сумки чуть сильнее, стараясь сохранить спокойствие.

— Я еду домой, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Я не отпускал, — его тон не допускает возражений.

— Я себя отпустила, — произношу, глядя ему прямо в глаза. В груди закипает упрямая искра сопротивления.

— А я босс, и я не отпускал. Садись. Поедем осматривать всё, — он говорит это так, будто его слово — закон. Будто мои планы, мои чувства не имеют никакого значения.

— Я не могу. Я в платье, — пытаюсь найти хоть какой‑то аргумент, чтобы вырваться из этой нелепой ситуации.

Он задумчиво оглядывает меня с ног до головы, и в его взгляде мелькает что‑то неуловимое — то ли насмешка, то ли раздражение.

— Точно, — наконец произносит он. — Жди тут. Сменю транспорт. А ты больше платье не носи на работу. У нас с тобой обстановка не располагающая к такому. Ножки у тебя симпатичные, но не когда они синие.

Инстинктивно подтягиваю подол платья, прячу ноги от его любопытного, почти хищного взгляда. Внутри всё сжимается от смеси стыда и гнева.

Как он может так говорить?

Как может позволить себе эти намёки, эту бесцеремонность?

И какая ему вообще разница какого цвета мои ноги?

Платье на моей должности — красиво, статусно и элегантно.

Я привыкла к платьям на работе.

Почему Джек всегда появляется именно тогда, когда я хочу просто уйти?

Почему ему так важно контролировать каждое моё движение?

Что он вообще ко мне привязался? Хочет повторения той истории? Обломится! У меня жених есть!

Наблюдаю за тем, как Фрост уезжает. Его снегоход с рёвом растворяется в снежной пелене, оставляя после себя лишь вихрь холодных искр и едкий запах выхлопа.

Сердце колотится где‑то в горле, но в груди расцветает робкая, почти детская радость.

Удалось!

Удалось вырваться из‑под его тяжёлого, давящего взгляда, из‑под власти этого человека, который привык считать, что ему всё дозволено.

Спешу к подьехавшему автобусу. Почти бегу, будто Фрост может в любой момент развернуться и догнать меня.

Ветер хлещет по лицу, пробирается под пальто, но я не замечаю холода. Внутри горит огонь упрямой свободы.

Сегодня единственный день в году, когда я позволяю себе уйти рано. Всего один раз. Один‑единственный. И это не каприз, не прихоть — это необходимость. Это мой маленький, но жизненно важный ритуал.

Встаю рядом с другими ожидающими в очередь на автобус. Туристы в ярких куртках, сотрудники отеля в форменных пальто. Все они кажутся такими… обычными. Их дни наполнены простыми радостями и заботами. Прогулками, встречами, ужинами.

А мой день — это бесконечная борьба за право быть собой, за право на личную жизнь, на память, которая для кого‑то может показаться незначительной, но для меня — бесценна.

Наконец забираюсь внутрь. Нахожу свободное место у окна, прижимаюсь лбом к холодному стеклу.

Я сбежала.

Сбежала от Фроста, от его команд, от его всепроникающего контроля.

Но радость оказывается мимолетной.

Сто́ит мне выйти из автобуса, как взгляд цепляется за знакомый силуэт. Рядом с белой машиной стоит Джек.

Его фигура — тёмный, незыблемый монолит на фоне заснеженного двора. Он не двигается, не спешит, но в его позе читается неумолимая решимость.

— Я же просил подождать, — его голос разрезает тишину, как только он ловит мой взгляд.

— Я же сказала, что еду домой, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но внутри всё дрожит.

— Никакой домой! Работать, Ледышка! Работать! На том свете отдохнем! — его слова бьют наотмашь.

Сжимаю кулаки, чувствую, как ногти впиваются в ладони.

— Нет! — выкрикиваю, и голос звучит громче, чем я ожидала.

— Да-а-а! — он делает шаг ко мне, и в его глазах вспыхивает опасный огонёк, от которого по спине пробегает ледяной озноб.

— Нет!

— Уволю! Будешь дома сидеть, получая дивиденды… если они конечно будут…

— Не нужно увольнения!