Ледышка-поваришка 2

Глава 1

Семь рассветов, что не приходят с мягкостью, а врываются в комнату, как стражи, вломившиеся в темницу, — резкие, без предупреждения, без милосердия. Они не несут надежды. Они несут повторение. Тот же свет, тот же воздух, тот же замок, чьи стены, кажется, дышат медленнее, чем я, будто стараясь переждать моё исчезновение.

Семь закатов пройдут незаметно. Они не утешают. Они не мягкие вовсе, не золотистые, не такие, как в моём мире, где солнце, уходя, оставляло после себя тёплую пелену в воздухе, запах хлеба и смех детей. Здесь закат — это тяжёлая рана на теле неба: багровый, пульсирующий, с прожилками чёрного дыма, поднимающегося с лавовых полей. Он не говорит «спокойной ночи». Он шепчет: «Завтра будет то же самое».

А ночи… Ночи здесь — не тьма, а нечто живое. Они обвивают комнату, как змея, что знала моих предков, и шепчут имена тех, кто не выдержал пыток. В них нет покоя. Только тишина, настолько глубокая, что в ней слышен стук собственного сердца, и каждый новый удар — это напоминание: ты жива. Ты здесь. Ты одна.

Я не покидала свою комнату уже семь дней. Мои раны уже давно зажили и исчезли так же, как и раны на теле Аши. Она мне казалась снова такой же, как и раньше. Симпатичной девчушкой с ранимой душой. Тихой и нежной. И лишь в её глазах был виден перелом. Тот самый перелом, который не связан с телом, а связан с душой. Семь долгих дней нас не выпускали. Приносили еду на подносах, лишь бы только не умерли с голоду, так и воды. Маленький кувшин с водой на двоих. На долгий день и длинную ночь. Но мы знали, что нельзя показывать своих чувств. И нельзя ни в коем случае показывать им своих слез. Никому. Мы пообещали друг другу, что никому не дадим подобного удовольствия.

И сейчас я осознавала, что попала в западню, из которой уже не выбраться.

Не потому что меня держат силой. Нет. Дверь не заперта. Ключ не спрятан. Стража не стоит у порога. Я свободна — настолько, насколько может быть свободной птица в золочёной клетке с открытыми дверцами, но разбитыми крыльями.

Нет, я не выхожу, потому что боюсь увидеть этот жестокий, хоть и безумно красивый мир.

Боюсь увидеть коридоры, где эхо до сих пор несёт звук кнута, что рвал мою спину на куски. Каждая плитка пола помнит капли крови, что падали с моих пальцев, когда я цеплялась за жизнь, как за последнюю соломинку. Каждая арка слышала мой крик, который я так и не смогла заглушить, потому что боль громче гордости.

Боюсь увидеть двор, где прошла казнь, которой не было. Где столбы всё ещё стоят, обвитые цепями, от которых веет холодом, несмотря на жар. Где пепел на камнях — не от костра, а от моих надежд, что сгорели в тот день, когда я поняла: правда не спасает. Она лишь делает твою смерть громче.

Но больше всего я боюсь увидеть поля.

Поля за стеной замка — не просто земля, засеянная пшеницей. Они — зов. Глубокий, магнитный, первобытный, как зов крови к родной земле. Они колышутся на ветру, как миллионы рук, что манят меня выйти, забыть всё, бежать туда, где трава не пахнет ложью, а воздух не режет горло, как лезвие. И в то же время я желала увидеть вновь ту красоту. Прикоснуться к ней. Прогуляться между широкими грядами. Хотелось снова попробовать того пахнущего мёдом и свободой хлеба, который мне протянула женщина, даже не зная, кто я такая.

Но я не имею права. Потому что я сейчас была не просто Таней, разносившей по столикам заказы, сейчас я Таяна из рода Ледяных Драконов, обвинённая в покушении на королеву, спасённая милостью, которую не заслужила, и навсегда — чужая для того места, в котором вынуждена существовать. Но самое страшное в слове «чужая» — это именно тот факт, что чужая для этого места была не только девчонка, любящая готовить и работающая официанткой, но и та, что была принцессой ледяного народа и чье место я заняла.

Моя комната — сейчас это мой единственный остров в этом океане огня.

Она не роскошна. Не величественна. Не напоминает о статусе, которого у меня нет и никогда не будет. Она — убежище. Последний клочок пространства, где я ещё могу быть просто собой, а не «пленницей», не «отравительницей», не «угрозой миру огненных драконов». Здесь стены не наблюдают. Они хранят.

Стены, созданные не из камня, а из застывшей лавы, но не чёрной, а тёмно-бордовой, с прожилками багряного света, что пульсируют в такт моему сердцу, когда я ложусь спать. Они тёплые на ощупь, как кожа живого существа, и иногда, в самые тихие ночи, мне кажется, что они шепчут: «Ты не одна».

Пол отполирован до зеркального блеска, и в нём отражается не моё лицо, а тень — измождённая, покрытая шрамами, с глазами, в которых ещё теплится последний огонь. Я не отвожу взгляд. Я встречаю эту тень, потому что она честна. Она не притворяется сильной. Она не смеётся, когда боль рвёт изнутри. Она просто есть. Она всегда будет рядом и никогда не отпустит меня.

Окно — моя единственная связь с миром, но и моя тюрьма. Оно не застеклено. Его закрывает пластина из прозрачного янтаря, тёплая на ощупь, с вкраплениями, как застывшие капли времени: бабочки с крыльями, расписанными узорами звёзд, птицы, застывшие в полёте, даже крошечные цветы, что так и не распустились. Всё это — память мира, что не хочет забывать меня.

Может, всё потому, что я подолгу смотрю в окно. Не на замок. Не на лавовые реки. А далеко за них. Туда, где начинаются поля.

Поля — золотистые, как солнечный свет, пойманный в сети, колышутся на ветру, как вздохи земли. Там работают крестьяне — не как рабы, а как те, кто знает: земля — мать, а не тюремщица. Их лица покрыты пылью, но глаза ясные, потому что они свободны в своём труде.

А ещё — там растут деревья.

Не такие, как в Лесу Шёпота — древние, мрачные, знающие все тайны мира. Нет. Эти деревья молодые, гибкие, с листьями, что отливают бронзой в свете дня. Они не поют, но шепчут, и в их шёпоте не слышно предостережение, а приглашение, мягкое и стелящееся, как ковровая дорожка, приглашающая пройтись по ней босыми ногами.