Ледышки для пышки

Глава восьмая. В которой роза делает вид, что вчерашнего чаепития не было

Утро. Зловеще тихое. Я стояла у конюшни в десятый раз проверяя часы, но сегодня не от нетерпения, а от сковывающей нервозности. На мне было то самое голубое платье с серебряной вышивкой — я надела его назло, как доспехи. Пусть думает, что я специально готовилась!

Я не готовилась. Просто оно идеально сидит.

В голове крутилась одна мысль: «Это ничего не значит. Это было сумасшествие матери. Я — профессионал. Он — коллега. Всё».

Но когда я вошла в крохотный кабинет, сердце екнуло. Они оба уже были на месте. Алерт что-то чертил на карте, Бриан просматривал папку. Никаких признаков вчерашнего кошмара. Ни паники, ни намёка на ярость. Просто… обычное утро.

— Доброе утро, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо и деловито, как у человека, чьи мысли заняты исключительно налогами и жалобами.

Алерт кивнул, не отрываясь от карты. Бриан поднял на меня взгляд. Фиолетовые глаза были абсолютно пустыми, как отполированный аметист. Ни тени воспоминаний.

— Доброе утро, Лира, — произнёс он ровным, безэмоциональным тоном. — На вашем столе новая партия входящих документов. Прошения о помиловании от заключённых тюрьмы «Чёрный Крест». Нужно выделить суть просьбы, краткую биографию просителя и отметить, есть ли ходатайства от знатных лиц.

Он говорил так, будто вчера не бежал из нашего дома, как из ада, а провёл вечер в продуктивных медитациях. Это обезоруживало.

— Прошения о помиловании? — переспросила я, снимая плащ и аккуратно вешая его на стойку. — Звучит куда интереснее, чем жалобы на разбойников. В них наверняка полно драмы, раскаяния и отчаянных попыток выкрутиться.

Я подошла к своему столу. Там действительно лежала стопка потрёпанных, часто небрежно исписанных листов. Первое, что бросилось в глаза: «Умоляю о снисхождении, ибо в ночь преступления луна была кровавой и левая нога чесалась…»

— О, — не удержалась я, поднимая брови. — Похоже, некоторые просители путают канцелярию с сумасшедшим домом. Что ж, будет весело.

Я села, ловя краем глаза реакцию. Никакой. Совсем. Они оба погрузились в работу. Тишина. Только скрип перьев.

Тактика «игнорирования» явно сменилась тактикой «полного профессионального нейтралитета». Что, в общем-то, было шагом вперёд. По крайней мере, меня не пытались сделать невидимой.

Я вздохнула и взяла первое прошение. Работа закипела. Сосредоточиться было сложно — каждая клеточка моего тела была напряжена в ожидании намёка, шутки, упрёка. Но ничего. Просто тишина.

Через час я не выдержала. Нужно было проверить границы этого нового «перемирия».

— Скажите, коллеги, — начала я, не отрываясь от очередного витиеватого послания, — а часто помилования вообще удовлетворяются? Или это просто способ дать несчастным ложную надежду и завалить нас бумагами?

Алерт первым отозвался. Его голос был таким же ровным, как поверхность лесного озера.

— Примерно каждое двадцатое. Если за ним стоит реальное доказательство судебной ошибки или серьёзное ходатайство влиятельного лица. Остальное — балласт.

— Жестоко, — заметила я, ставя на полях пометку «прошение основано на астрологии – отклонить». — Но практично. А вы, Бриан, что думаете?

Я рискнула посмотреть на него. Он медленно отложил своё перо.

— Я думаю, что законы существуют для того, чтобы их соблюдать, — произнёс он. — А эмоции — плохой советчик в вопросах закона. Даже если они изложены в трёхстраничном послании с описанием детства просителя и его больной собаки.

В его голосе не было ни насмешки, ни раздражения. Была констатация факта. И что-то ещё… лёгкий, почти неощутимый оттенок чего-то общего. Как будто он тоже читал про кровавую луну и чешущуюся ногу. Впрочем, наверняка до того, как я тут появилась, им самим приходилось разбирать все эти бумаги, значит наверняка читал нечто подобное.

Я не могла удержаться от лёгкой улыбки.

— Согласна. Хотя история про собаку была бы довольно трогательной.

— Сентиментальность не оправдывает преступления, — сухо заключил Алерт.

— О, конечно нет! — воскликнула я, снова делая вид, что погружена в работу. — Я просто отмечаю стилистические приёмы. Некоторые тут пишут с истинно литературным талантом. Может, после тюрьмы им стоит в писатели податься? — невинно пошутила.

В воздухе повисла туже не такая леденящая тишина. Это был прогресс.

Перед обедом я снова решила атаковать, но теперь — с позиции образцовой сотрудницы. Я аккуратно сложила обработанные прошения в стопку и подошла к Бриану.

— Первая партия готова. Три рекомендации к рассмотрению (одно — по ошибке судьи, два — по ходатайствам), семнадцать — к отклонению. Резюме приложены.

Он взял папку, бегло просмотрел мои пометки. Его бровь почти неуловимо дрогнула.

— «Основание: астрология не является смягчающим обстоятельством по имперскому праву», — прочёл он вслух мою заметку на том самом прошении. И… уголки его губ дрогнули. Самый микроскопический, моментально подавленный намёк на что-то, что могло бы быть улыбкой. — Лаконично.

Это было как луч солнца в ледяной пещере.

— Стараюсь, — сказала я сладко, делая глаза чуть больше. — Так что, насчёт обеда? Вчера я, кажется, так и не запомнила дорогу в столовую. Не проведёте ли меня снова? Оба? — добавила я, переводя взгляд на Алерта. — А то в одиночестве есть так скучно. И непродуктивно. Мы же могли бы обсудить… рабочие моменты.

Я ожидала отказа. Ледяного взгляда. Односложного «нет». Но оба дракона переглянулись. Мне показалось, что между ними промелькнул какой-то беззвучный диалог. Потом Алерт вздохнул — не раздражённо, а скорее обречённо.

— Допустим, — произнёс он.

Победа. Маленькая, но очень сладкая.

В столовой мы снова оказались за отдельным столиком. На этот раз я взяла не суп, а лёгкий салат и чай. И повела себя иначе. Никаких прямых атак. Только лёгкий, ненавязчивый флирт, приправленный профессиональными вопросами.

— Знаете, пока читала прошения, задумалась, — начала я, изящно орудуя вилкой. — Как вы, драконы, вообще воспринимаете время? Для вас двадцать лет тюрьмы — это много? Миг? Как это соотносится с вашим… долголетием?