Ледышки для пышки

Глава девятая. В которой ураган терпит крушение утром же

Вечером после небольшой, но стратегической победы я пребывала в приподнятом настроении. И это состояние диктовало новые, грандиозные планы. Нужно было закрепить успех. Показать, что я не только работоспособна и остроумна, но и… мила. Совершенно ненавязчиво.

Идея пришла сама собой: пирожные и кофе. Из той самой знаменитой кондитерской «Люсиль», что в двух шагах от дворца. Безупречное качество, тонкий намёк на хороший вкус и отсутствие личной заинтересованности.

Ведь я могла просто зайти туда сама по дороге, правда? Простая вежливость между коллегами.

«Я просто решила позавтракать в кофейне и подумала, что вы, наверное, тоже не против. Простая вежливость», — отрепетировала я про себя, глядя в зеркало.

Звучало непринуждённо, светло.

Но для такого дебюта требовался соответствующий антураж. Вечер был посвящён священному ритуалу выбора наряда. Хаос из шёлка, бархата и кружев снова воцарился в моей будуарной комнате.

— Это? Нет, слишком торжественно, подумают, что я на аудиенцию к императору собираюсь, — отвергла я платье цвета морской волны. — Это? Слишком скромно, потеряюсь на фоне обоев. Элси, дай мне то шерстяное, с отделкой из серебряной нити… нет, подожди, в нём я вчера была. Они уже видели.

Элси, с лицом мученицы, носилась между шкафами. Я требовала, примеряла, крутилась перед зеркалом и капризничала. В итоге, после полуночи, выбор пал на платье из тонкой шерсти цвета утреннего неба с едва заметным сиреневым подтоном и изящной вышивкой на манжетах и вороте. Сдержанно, элегантно, но с намёком. Идеально для «простой вежливости».

Утром, уже одетая и причёсанная, я заскочила в «Люсиль». Запах шоколада, ванили и свежей выпечки ударил в нос. Я заказала три порции их знаменитых эклеров с кофейным кремом и три кофе в дорожных стаканчиках с гербом заведения. Всё аккуратно упаковали в изящную коробку с лентой. Идеально.

С коробкой в одной руке и подносом с кофе в другой я вышла на улицу, чувствуя себя победительницей, несущей дары миру. Солнце (редкое зимнее чудо) даже выглянуло из-за туч. День начинался прекрасно.

Дворец встретил меня привычным полумраком и суетой. Я осторожно пробиралась по коридору, ведущему к нашей лестнице, стараясь не расплескать драгоценный кофе. Именно в этот момент из боковой арки, ведшей в служебные помещения, выскочил молодой слуга. Он нёс огромную стопку свежевыглаженных скатертей, возвышавшуюся выше его головы. И что еще хуже — не видел меня.

Я попыталась увернуться, но было поздно. Он врезался в меня плечом.

Мир опрокинулся. Я почувствовала, как из моих рук вырывается и поднос, и коробка. Горячий кофе хлынул мне на грудь, пропитывая шерсть обжигающей, тёмной волной. Коробка шлёпнулась на каменный пол, крышка отскочила, и три прекрасных эклера вывалились, чтобы быть немедленно раздавленными моей же юбкой и чьим-то сапогом. Я сама, поскользнувшись на сладкой жиже, с глухим стуком приземлилась на пол.

На секунду воцарилась тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием и звуком капающего кофе. Потом слуга, наконец опустив свой тюк, издал испуганный писк.

— О, святые небеса! Л-леди! Простите! Я вас не видел!

Боль от падения отступила перед волной всепоглощающего ужаса и ярости. Я смотрела на своё платье. Прекрасное, сиренево-голубое, тщательно выбранное платье было испорчено. На груди растекалось огромное бурое пятно, от которого шёл пар. Юбка была перемазана кремом и крошками. От пирожных осталась лишь сладкая, липкая масса на полу.

— Ты… ты идиот! — вырвалось у меня, голос дрожал от бешенства. Я попыталась встать, но подошва скользнула. — Смотри куда бежишь! Ты меня чуть не убил!

— Простите, тысячу раз простите! — слуга, бледный как полотно, бросился ко мне, пытаясь помочь подняться, но лишь наступил на остатки эклера, размазав его ещё больше. — Позвольте, я…

— Не трогай меня! — взвизгнула я, отшатываясь и шлёпая по его рукам. — Ты всё только хуже делаешь! Посмотри, что ты наделал! Это платье… это было новое!

Я была унижена, разгневана и перепачкана с ног до головы. Весь мой прекрасный план лежал в руинах, в прямом и переносном смысле, и пахло кофе и кремом.

Я с диким остервенением подобрала смятую, липкую коробку и швырнула её в угол. Потом сорвала с себя испачканный плащ и отшвырнула его подальше.

— Мне… я могу оплатить чистку, миледи… — бормотал слуга, стоя на коленях и безуспешно пытаясь собрать скатерти.

— Отстань! Просто убирайся с глаз моих! — прошипела я, чувствуя, как слёзы злости подступают к глазам. Я не дам им вырваться. Ни за что.

И тут, как по злому року, в конце коридора появилась знакомая статная фигура. Герцог Аларик фон Дарнель. Мой отец. Он шёл не спеша, просматривая какие-то бумаги, и поднял голову как раз в тот момент, когда я, перемазанная, с растрёпанными волосами и лицом, пылающим от ярости, выпрямлялась посреди последствий катастрофы.

Его взгляд скользнул по мне, по растерянному слуге, по пятну на полу, по плащу в углу. Его лицо не выразило ничего, кроме холодного, безразличного разочарования.

— Лира. Ты опоздала на семь минут, — произнёс он ровным, режущим как сталь голосом. — И, судя по всему, прибыла не в самом рабочем виде.

— Папа, это не я… этот болван… — я задохнулась, указывая на слугу, который замер, как кролик перед удавом.

— Я не интересуюсь оправданиями, — отрезал отец, делая шаг ближе. Его взгляд был тяжёл и неумолим. — Ты на работе. Твоя ответственность — быть здесь вовремя и в подобающем состоянии. Если ты решила устроить себе завтрак с пирожными по дороге, то это твой выбор. Но это не снимает с тебя обязанностей. Цени деньги, Лира. И цени своё место. Или ты хочешь, чтобы я поверил, что это — проявление ответственности?

Каждое слово било по мне, как плеть.

Стыд, жгучий и всепоглощающий, сменил ярость. Я стояла перед ним, вся в грязи и сладких разводах, чувствуя себя не герцогиней, а последней дурнушкой.

— Нет, — прошептала я, опустив голову. — Я… я поспешу.