Легче дьяволу отдаться

пролог

Дождь зарядил к вечеру — мелкий, противный, октябрьский. Он собирался в лужах у бордюров, отражая жёлтые огни фонарей и красные — аптеки на углу. Химки, спальный район, двор-колодец. В такое время нормальные люди сидят по домам, но трое у подъезда никуда не торопились.

Точнее, двое. Третий лежал на асфальте.

— Ты сломал ему рёбра, — произнёс тот, что стоял, прислонившись плечом к стене. Голос у него был спокойный, почти ленивый. — Слышишь, как дышит? Со свистом. Ты ему лёгкое пробил. А он мне ещё нужен.

— Извини, — второй сидел на корточках над телом и рассматривал свою работу с интересом натуралиста. — Он дёргался. Я не люблю, когда дёргаются.

Тот, что у стены, хмыкнул. Высокий, широкоплечий — таких девочки в метро провожают взглядами. Лицо открытое, черты правильные, волосы русые, уложенные небрежно, но продуманно. Одет в тёмное пальто, шарф, дорогие ботинки — москвич, возвращающийся с работы. Разве что без портфеля. Звали его Азраил. Имя ему не очень шло, но он привык.

Второй — Разиэль — был моложе с виду. Лет двадцать пять, не больше. Худой, жилистый, с резкими скулами и очень светлыми, почти белыми глазами. Красивый до оторопи — такой красотой можно кирпичную стену пробить. Одет как студент-старшекурсник: джинсы, худи с капюшоном, кроссовки. Капюшон промок насквозь, но он не замечал.

Человек на асфальте застонал. Из уголка рта потянулась струйка крови, сразу разбавленная дождевой водой.

— Подними его, — велел Азраил.

Разиэль вздохнул, ухватил лежащего за ворот куртки и легко, как тряпичную куклу, поставил на ноги. Тот покачнулся, захрипел, попытался что-то сказать, но из горла вырвался только булькающий звук и ещё крови.

— Тише, — Азраил оттолкнулся от стены и подошёл ближе. Теперь их лица оказались на одном уровне. Он смотрел на человека без брезгливости и без жалости — так смотрят на сломанный механизм, который ещё может пригодиться. — Ты мне скажешь, где он. И я тебя отпущу.

Человек замотал головой. Губы дрожали — то ли от боли, то ли от холода, то ли от страха. Лет ему было сорок с чем-то, лицо небритое, под глазами мешки, на куртке — эмблема какой-то грузоперевозочной конторы. Обычный мужик. Не герой, не злодей, просто не повезло оказаться между.

— Я не... я правда не...

— Знаешь, — перебил Азраил всё тем же ленивым тоном, — самое забавное, что ты действительно веришь, будто у тебя есть выбор. Это трогательно. По-человечески трогательно.

Он улыбнулся. Улыбка была открытая, тёплая, почти дружеская. У человека, который умеет так улыбаться, хочется попросить закурить. Хочется рассказать ему всё — проблемы с женой, долги по ипотеке, страх, что жизнь прошла мимо. Хочется верить, что он поймёт.

И именно поэтому человек на асфальте заплакал.

Он не знал, кто они такие. Не знал, откуда взялись. Он знал только, что инстинкт — древний, звериный, тот, что просыпается в кролике перед лисой — орёт ему: «Молчи. Беги. Умри, но молчи». И он молчал.

Разиэль за его спиной шумно втянул носом воздух.

— Вкусно пахнет.

Азраил перевёл взгляд на него, и улыбка на секунду стала другой — не для человека, для своего. В ней мелькнуло понимание.

— Страх? — уточнил он.

— Не только. Боль. Унижение. Он обмочился, между прочим. И ещё... — Разиэль снова втянул воздух, прикрыл глаза, как сомелье над бокалом. — Надежда. Надежда, что мы его отпустим. Это самое вкусное.

Человек перестал плакать. Он перестал дышать. Он просто смотрел на Азраила, и в его глазах медленно, как рассвет над промзоной, вставало осознание: его не отпустят. Дело не в информации. Дело не в том, скажет он или промолчит. Дело вообще не в нём.

Он просто еда.

Или игрушка.

Или и то, и другое.

— Я скажу, — прошептал он разбитыми губами. — Я всё скажу.

— Конечно, скажешь, — кивнул Азраил. — Они всегда говорят. Но ты не понял главного — мне не нужно, чтобы ты говорил. Мне нужно, чтобы ты боялся. Страх развязывает язык, но ещё он меняет вкус. Мы, знаешь ли, гурманы.

Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся щеки человека. Почти нежно.

— Не убивай, — бросил он Разиэлю через плечо. — Сломай что-нибудь ещё. Только не шею. И не позвоночник. Он мне пока нужен.

Разиэль улыбнулся. У него были отличные зубы — ровные, белые, без единого изъяна. У людей таких не бывает. Точнее, бывают, но только после дорогого стоматолога и нескольких лет ношения брекетов. А у Разиэля они выглядели так, будто он с ними родился.

— Руку? Ногу? Пальцы? — деловито уточнил он.

— Пальцы. Три. На левой. Пусть правую сохранит — ему ещё руль крутить, когда повезёт нас к заказчику.

Человек открыл рот, чтобы закричать, но не успел.

---

Через двадцать минут они сидели в круглосуточной кофейне на Ленинградке. Азраил пил американо — без сахара, без молока, просто чёрную воду, горькую и горячую. Он не нуждался в еде, но любил ритуал. Держать стаканчик, чувствовать тепло сквозь картон, наблюдать за людьми за соседними столиками. Люди были забавные. Торопливые, озабоченные, спящие на ходу. Они не видели дальше своего носа. Не чуяли хищников у себя за спиной. За это он их почти любил.

Разиэль сидел напротив, вытянув ноги в проход, и лениво ковырял ложечкой чизкейк. Есть он тоже не хотел, но чизкейк был символом. Разиэль коллекционировал человеческие привычки, как другие коллекционируют марки. В прошлом месяце он неделю ходил в спортзал. Потом заскучал. До этого пытался завести аккаунт в тиктоке — получилось три видео, после четвёртого он нашёл создательницу тренда и заставил её съесть собственный телефон. Без магии. Просто уговорил. У него был талант уговаривать.

— Что с тем, из подвала? — спросил Азраил.

— Жив.

— Я не спрашивал, жив ли он. Я спрашивал, что с ним.

Разиэль задумался на секунду.

— Ну, если коротко — он больше не дышит. Но я не убивал, — поспешно добавил он, заметив выражение лица собеседника. — У него сердечко слабое оказалось. Я просто стоял и смотрел. Он сам. Честное слово.