Легенда о хвостатом страннике

Хроники Пиксипокалипсиса

Из хроник Травяного Святилища. Глава VII, строка первая. Записано Серебристым Листом в год Пыльцы и Полной Луны:

«И было сказано Древними, что в Часы Безветрия, когда упадёт Первое Крылышко, и небо завоет, как зверь в роще, явится она – Игрунья Смерти.»

Так мы её зовём.

Игрунья Смерти.

Весёлая. Легкомысленная.

Беспощадная.

Та, что не ведает зла, но несёт гибель. Та, что приходит не с огнём и не с ядом, а с хвостом, виляющим в предвкушении катастрофы.

«Она явится в теле длинного мохнатого зверя, с глазами без тени мысли и пастью, влажной, как трава на рассвете…Она будет скакать, не различая ни лепестков истоптанных цветов, ни тел павших воителей… Она будет хрипеть от смеха, не замечая крика агонии умирающего народа… И начнётся тогда Великий Крылопад…»

Старейшины учили нас этим легендам. Словно росу – передавали их из уст в уста, из крыла в крыло. С осторожностью. С тревогой. С тенью страха в голосе.

Но молодые пикси смеялись.

«Сказки для трусов, чтобы не летали высоко», — говорили они.

Они были рождены в тихое время, когда цветы распускались в строго предопределённое время, а пчёлы не жалились без предупреждения. Они не знали голода, не знали проливных дождей без укрытия, не видели шершней и кротов, не слышали имени Игруньи, кроме как в шутках.

И потому – не верили.

А мы…

Мы верили. Или делали вид, что верим.

Потому что так легче – жить в мире, где опасность укрыта в сказке, а не прячется за каждым шорохом. Гораздо проще думать, что всё страшное давно ушло. И не может вернуться.

До этого дня.

Но сегодня...

Упало Первое Крылышко.

Мы услышали рёв. Звонкий, чужой, прорезающий небо.

Мы увидели Пасть. Мокрую, розовую. В ней исчез наш первый собрат.

И мы знаем: Игрунья Смерти пришла.

И Тень Лета уже здесь…

***

Утро в Цветущей Роще

Рассвет начался, как всегда, с перелива росы на тонких травинках, окружавших поселение пикси. С первого взмаха крыльев у гнезда королевы Жужелицы Третьей. С лёгкого щелчка, когда бутон цветочного дома раскрывается, и с лепестков, подобно сонным каплям света, слетают его крылатые обитатели.

Пикси были крошечны – не выше спелой ягодки крыжовника. Похожи на людей лишь отдалённо: их тела были тоньше, гибче, словно вытканные из травинок и утреннего ветра.

Кожа их светилась мягким, рассеянным светом, словно впитывала само дыхание леса. Её оттенок был не просто цветом – это был язык, родословная и предназначение в одном блике.

Зелёные, как юные листья, дрожащие в весеннем ветерке, были целителями и хранителями. Их пальцы чувствовали шёпот ростков, а дыхание могло успокоить бушующее семя. Они знали, когда цветок тоскует, и умели утешить даже самый упрямый бутон.

Золотистые, как мёд, расплавленный на утреннем солнце, были носителями радости. Они вспыхивали смехом в кронах, устраивали танцы среди пыльцы, играли на флейтах, пока деревья склонялись, заслушавшись. Их появление превращало любую рощу в настоящий пир с огоньками и сказками.

Фиолетовые, как сумерки, приправленные лунной пылью, хранили память мира. Они вели хроники снов, плели нити судьбы и чувствовали время так, как другие чувствуют запах дождя. Они говорили редко, но каждое слово падало точно, как капля на гладь воды и звенело в тишине.

У каждой крохи были и свои особенные крылья. Кружевные, как у стрекозы, или пылевые, бархатистые, как у бабочек. Но главное – не их форма, а то, как они дрожали от смеха и порывов шалости. Потому что пикси, чем бы ни занимались, все без исключения обожали летать, смеяться и шалить.

Они не строили крепостей и не знали, что такое война.

В их мире было место лишь для игры, нектарных пиршеств, пыльцевых гонок и мирного быта между стеблями. Они жили в согласии с пчёлами, каплями мёда и добрым ветром.

У каждого было своё гнёздышко, спрятанное в самом сердце цветка – в лепестках, которые сжимались от дождя и распускались под их дыханием.

Они плели гамачки из паучьих нитей, те отдавали их добровольно, чтобы потом послушать байки за рюмкой капельной настойки.

Еще пикси варили отвары в скорлупках желудей, крепкие, как утренний туман, и коллекционировали драгоценности: капли росы да янтарные шарики с пойманным светом.

И над всем этим миром парили старейшины.

Лысоватые, в пыльце с головы до пят, словно покрытые мхом пеньки. Они вечно витали немного выше всех, гудели носами, рассказывали легенды у костров из сухих трав и ругали молодёжь за слишком резвые петли в воздухе.

В тот день всё было, как всегда.

Листья деревьев лениво покачивались в утреннем ветерке, озарённые мягким светом.