Легенда о короле Артуре. Альтернативная версия.

Глава 33

Герцог Кармелид ненавидел оказываться в стороне от величия, но все, что давала судьба его скромному герцогству, и было этой самой стороной от величия. Всегда род Кармелида оказывался в шутовском положении, находясь между двумя извечными не то врагами, не то друзьями (и непонятно, какое состояние было хуже), сильнейшими объединениями. Пендрагоны и де Горры — проклятые семьи, проклятые правители, проклятые и богатые. Они нуждались в драке и приходили сражаться на земли нищего герцогства, нуждались в шуте — приглашали потомственную кровь к себе.  

И всегда — всегда! — каждое поколение пресмыкалось и унижалось перед двумя этими королевскими семьями, чтобы выжить, получить хоть какой-то кусочек. Собственное мнение, гордость, честь рыцаря — все это было давно забыто для Кармелидов. А, самое главное, выхода не было. Только удачный брак мог спасти ситуацию, но этот самый брак выжидал и ускользал — красавиц в роду этого герцогства не предвиделось, на кой же дьявол нужна королевским семьям не только нищая, но еще и весьма средняя, непривлекательная партия?  

То, что произошло с дочерью Леодогана, было провидением неба, спасением, воплощением мечты многих и многих униженных поколений. Судьба оказалась столь жестока и насмешлива, что вручила счастье всего рода в руки тоненькой и хрупкой, а главное, совсем еще неразумной девице! Любая другая на ее месте должна была бы уже создать круг своих соратников, подмять под себя всю волю мужа и возвысить свой род при дворе на многие века, а эта? Что сделала эта? Ничего! Не понесла от короля, не полезла в дела, а села в стороне и как-то сразу сжалась, уменьшилась и будто бы поблекла даже. Еще и, похоже, пожаловалась на своего же отца, который желал ей лишь блага, на Моргану!  

Моргана — главный враг Леодогана. Проклятая фея появилась, сбивая все его планы, а теперь еще и затуманила мозг его дочери, очевидно, набившись ей в наперсницы. А все для чего? Ясное дело — ведьма рвется к трону! Сначала Артура запутает сетями, а затем и Гвиневру сживет со свету. Кармелид мог бы разделить и унять ее, мог бы заставить ее стать союзником ему самому, подспорьем, но она обхитрила его порядочность! Успела, мерзавка, влезть в голову и мысли короля так, что тот отвадил верного своего слугу Леодогана от двора и послушал ее, а сама Моргана осталась жертвой!  

Леодоган проводил дни над этими размышлениями и с ужасом понимал, что ссылка в родной же дом — это худшее, что могла ему подстроить коварная фея. Он получал слабые донесения: дурры-служанки предпочитали больше говорить то об одном, то о другом рыцаре, а не о делах, кажется, эти курицы и вовсе ослепли! — впрочем, даже их рассудка хватало, чтобы твердить одно: влияние Морганы усилилось.  

Дурное предвестие, плохой знак! Его дочь все еще не понесла от короля, отстранена от ведения дел в королевстве, сам король, похоже, забыл о том, что он король и все правление лежит на плечах Морганы, Мерлина и подлого и лицемерного Совета. Так и до переворота недалеко. И до смертей. И до потери любых надежд на возвращение к фортуне.  

Сгущалось что-то совершенно жуткое и неприятное, склизкое и незамеченное прежде, над головою и домом Кармелида и это ему не нравилось. Он перебирал в памяти все свои проступки и грехи, шедшие по пятам за ним еще со времен Утера Пендрагона, но ничего особенно резкого и жестокого, того, за что можно было зацепиться для его уничтожения, не находил.  

Должен кучу золота Персивалю и еще десятку других графов да герцогов? Так то не первый раз, да и не он один в должниках ходит! А еще — были бы приличные кредиторы, так нет, и здесь промашка: Персиваль вечно пьян или близок к опьянению, и про долг ни разу не вспомнил, значит, забыл в хмелю, а к чему тратить накопленное с таким трудом, если кредитор даже не напоминает о долге? Ничего, если он напомнит, Леодоган заплатит по счету, но без напоминания не полезет в закрома. И какая смешная же сумма в его долге — всего чуть больше пяти тысяч золотом! Разве дружба Леодогана Кармелида не стоит того? Он бы, Леодоган, не стал бы напоминать Персивалю о такой безделице!  

Смертей много в его землях? Тоже не его вина! Как еще учить этих бездельников работать, если не сечь их по живому мясу? Как заставлять их вставать и идти на поля? Он не зверь! Нет! Но он должен заботиться о благе большинства, а большинство должно видеть, что он жесток, но справедлив, и не прощает обмана и подстроенных болезней. Одна девица вздумала говорить, что у нее в грязные дни живот болит до потери сознания — ну не дура ли? Лентяйка! Бездарница! Падаль — одним словом. Уж сколько поколений, сколько женщин в поле работали, не замечая ничего? Так, тряпками обкладывались, да тряпки те потом стирали вдали от мужских глаз в холодной воде и золе. А этой, видите ли — больно! Эта, видите ли — встать не может!  

И была бы тоща, как его дочь! Так нет! Возрастом с нее, а вся розовая, налитая, расцвела явно рано. Такая родила бы уже королю, кровью, конечно, не вышло, но герцог бы не побрезговал. Лентяйка, правда, но Кармелид по-хорошему пытался сначала: уговаривал, упрашивал — та не встает. Он уже и сердился и грозился — лежит пластом и стонет, за живот держась. Ну и рассвирепел герцог, а кто бы ни рассвирепел? Хлестанул по спине — думал слегка, да разок, лишь бы вскочила, да поняла, что врать ему бессмысленно. А девка — дура, в слезы, попыталась встать и на руки упала. Пришлось ее той же плеткой и учить. А в глазах быстро потемнело от ярости, от злости на притворство это неблагодарное, крестьянское!  

Очнулся когда Кармелид — мертва. Так и застыла, рукой одну голову закрывая, другою — живот. И встать уж не смогла более. Похоронили вечером. Впрочем, Леодоган ведь вину ощутил, да взял и расщедрился, распорядился выдать матери погибшей сто монет…  

А та даже поблагодарить, да поклониться не зашла — видел ее, потом герцог издали — почернела, высохла — одни глаза на лице живые, черные, блестят. Все ходит, да губами, пересохшими, что-то шепчет, не то колдует, не то молится, а смуту, знать, наводит. Боятся ее, стороною обходят, а она возьмет — встанет у кого-то перед домом и стоит так, в окно, вглядываясь, или в небо вдруг уставится, словно видит что-то, а губы так и шепчут, так и шепчут…