Легенда о короле Артуре. Альтернативная версия.

Глава 36

Утренний воздух воплощает свежесть и невинность, прохладой своей впиваясь в каждого порывом ветерка, и, кружась, танцует этот воздух по коридорам замка, лесам, площадям и хилым лачугам. Этот воздух не делит богатство и бедность, юность и старость, рассудок и глупость, блуд и добродетель, нет, он одинаково терзает всех и в этот миг, в этот недолгий миг все равны. И это равенство, такое редкое, такое необычное, можно даже не ощутить, но оно, наверное, единственное… ведь воздух для всех один, и все. Дальше даже на смертном одре нет этого равенства.

Впрочем, этот томительный миг утренней свежести и прохлады заканчивается быстро, и уже начинаются разные жизни. Кто-то уже на ногах, раскладывает товары и выгоняет скот, кто-то уже в поле, стоит, в три погибели, клонится к земле, кто-то лениво простирает руки по шелковому покрывалу, к кому-то уже торопятся с донесениями…

Моргана и Ланселот встретили свежесть этого утра за завтраком — достаточно скромным для обитателей двора короля, но для знавших и скитание, и голод, и нищету друзей — это прекрасное начало дня, они оба разучились быть привередливыми в пище, и даже единственный пункт отбора — «свежесть» порою игнорировали, как, например, в те дни, когда у них на двоих было два плесневелых сухаря…

Артур встретил свое утро мрачно. Он спустился к молитве, но так и не дошел до часовни, отправился было в зал совета, но не дошел и туда…в результате Мерлин нашел его в обеденной зале, куда подходили понемногу привычные придворные, но Артур их словно не замечал. Мерлина он тоже не заметил или сделал вид, что не заметил. Королю плохо елось, плохо сиделось, но хорошо пилось, и Мерлин отметил про себя этот тревожный знак — вино на столе Артура уже было.

Для Гвиневры утро началось с привычного ритуала одевания, во время которого Октавия, добровольно вызвавшаяся одевать королеву по первому разряду, три раза уколола ее иголкой, подшивая на самой же королеве кружева для лучшей формы. Первый раз Гвиневра только вздохнула, но сдержалась, второй — простонала и Октавия хлопнула глазами:

-Я вас уколола? Ох, простите, моя королева!

-Ничего, — процедила Гвиневра сквозь зубы и тут же сама расстроилась — может быть, девушка действительно случайно? А Гвиневра сразу принимает как личное оскорбление! Так нельзя. Гадко-гадко! Не этому ее учили!

На третий укол не выдержала Агата, коршуном висевшая над душою Октавии:

-Дорогуша, у вас руки-то есть? Сколько можно? Королеву одеваете, не крестьянку!

-Порою, дорогая Агата, — Октавия ослепительно улыбнулась, — разница между королевой и крестьянкой как раз и состоит в одежде, не более. Я стараюсь закрепить все так, как нужно.

Агата осталась оплеванной, Гвиневра густо залилась краской. Ситуацию спасла Лея, которая вернулась из своей каморки с зернышками для маленького мышонка Маоласа, поселенного пока ему не сделали домик из дерева, в круглую шкатулку из-под ниток, которую Гвиневра и Лея накануне вечером аккуратно освобождали и обшивали обрывками ткани.

-Ой, я тоже хочу его покормить! — Гвиневра тут же забыла Октавию, иголку, насмешки и даже как-то рванулась, чем заслужила шипение придворной:

-Моя королева, не трогайте вы эту гадость! Она несет на себе грязь!

-Лея же ее трогает! — надулась Гвиневра, жадно наблюдая за тем, как Лея аккуратно кладет рядом с деловито копошащимся Маоласом зернышко. — Нет, я покормлю!

-К Лее грязь уже и не липнет…- так тихо, чтобы слышала только сама Лея, промолвила Октавия, недовольно собирая оставшиеся ненужными кружева, — некуда.

Лея метнула в нее убийственный взгляд, в котором ясно читалось обещание скорейшей и мучительной смерти, но Октавия выдержала его и только самодовольно ухмыльнулась…

Словом, утро у кого-то начиналось как обычно, у кого-то с небольшими переменами, но оно неумолимо настигало каждого обитателя Камелота.

-Почему мой король так хмур? — спросил Гавейн, усаживаясь, после быстрого приветствия, рядом с королем. — Разве королю снилось плохое? Или он нездоров?

Очевидно, Гавейн хотел добавить что-то еще, но не успел, потому что в зал вломился, а иначе не скажешь, Кей в самом диковатом наряде: у него за плечами развевалось что-то похожее на простыню грязно-синего цвета, на взлохмаченных волосах закрепились листья лаврового листа, а в руках он нес лютню, обвязанную разноцветными шелковыми ленточками. Настроение Артура стало еще мрачнее, когда он услышал, как одна из придворных женщин — прекрасная лет десять назад, а ныне просто богатая особа по имени леди Литон из рода Матеннов громким шепотом провозгласила:

-Бедный мальчик!

Кей же, сделав круг по залу, угрожающе и безумно хохоча (чем очень пугал придворных женщин и заставлял их взвизгивать), остановился в центре и прокричал тонким писклявым голоском:

-Я — Мерлин, я друид из друидов! Высший из высших. И я принес вам весть. Я назначаю Кея первым и главным министром высшего совета!

И тут же, сняв с плеч грязно-синее нечто, он отступил в сторону, и, как бы ведя диалог, только теперь от лица назначенного, раскланялся и пробасил:

-Ох, Мерлин, какая честь! Право, не стоило, как мне оправдать ваше доверие?

Нацепил на плечи что-то, бывшее, видимо, когда-то плащом, и снова запищал, пытаясь отыгрывать за Мерлина:

-Кого же, как не тебя, о, храбрейший, мужественнейший, прекраснейший, умнейший рыцарь, Кей, нам посвятить? Не ты ли низвергнул Дракона и прорубил его гнилую голову, не ты ли, одаренный воинской статью…

-Довольно! — теперь дамы не визжали, а хохотали над Кеем и его постановкой, но только Артуру было не смешно. Гнев закипал в нем с новой и новой силой, но Гавейн, угадав его настроение, оборвал выступление Кея.

-А ты — догони! — предложил Кей, хитро подмигнул и бросился между обитателями двора по зале, с ловкостью успевая выхватывать из тарелок по пути вкусные кусочки. Гавейн помчался за Кеем, ругаясь, и наводя еще больший шум…