Легенда о короле Артуре. Альтернативная версия.

Глава 57

Как всегда нелепы и тяжелы сборы! Чем старше ты, тем сложнее уйти. Ты пытаешься собрать по осколкам свою жизнь в какие-то нелепые узлы и ящики, как будто бы вытаскиваешь из самого дна своей души их, но, натыкаясь на каждый предмет, ты рвешь сам себя на части. И это так странно. Пепел на губах, пепел на сердце и серая дымка на самих мыслях, тягучих, как молочное варево, что сливают в деревянные чашки для маленьких жеребят конюхи, и выкармливают их тоненькой ложкой.

Мерлину, кажется, нечего собирать, он совсем не ценил роскоши и всегда презирал излишние блага, но всё-таки, несмотря на это, у него слишком много вещей, которые так просто не сунешь в повозку. Нет… здесь много хрупкости и много памяти. Если две чистых мантии на ежедневную носку, одну ритуальную и одну парадную еще можно свернуть на самое дно тяжелого кованого сундука, накрывая две пары кожаных сапог, то с реликвиями такой фокус не пройдет. Чего стоит только его боевой посох, которым он так удачно снимал паутину с потолка, когда пауков становилось слишком много? Чего стоят его драгоценные синие и зеленые кристаллы силы, в которых заключается мощь и резервный ресурс, возможно, последний в своем роде? А бутылочки с зельями и настойками? Как тащить двенадцать маленьких ящичков, в каждом из которых три маленьких ящичка, где можно разместить по три бутылька? Здесь средства от болей разного вида, противоядия, кроветворное… здесь всё! А как быть с запасами листьев и кореньев? Не упакуешь совиные перья, да клоки шерсти вместе с травами и ветками! Не закинешь в тот же сундук, где хоронится чудаковатая кривая палка, на вид — сучок сучком, на деле — и оружие, и колдовство. И, поразмыслив немного, Мерлин решает оставить и бутылочки, и настойки, и запасы листьев и кореньев — ему ни к чему, а в Камелоте пригодится. Да, здесь, в основном, его собственные же разработки, но, что делать?!

Разработки…ах да, вот они — десятки его черных дневников, скрепленных одинаковыми кусками самой грубой и нелепо выделанной кожи и сшитые шелковыми нитями по переплету. Вот они — его дневники. Все его рецепты, часть записок с злоключениями.

-Он изгнал тебя? — шепот Виты-Леди Озера за спиною травит и почему-то от нее слышать этот вопрос куда больнее, чем осознавать его самому. Как она смеет говорить? Как она смеет оставаться, когда он уезжает?! Он здесь был по праву, а она… дрянь!

-Изгнал, — отвечать вежливо, улыбаться врагам — так его учили…кажется? Священник, что принял его к своему дому, когда в родах умерла его мать всегда говорил ему именно так. Он говорил, что Мерлин — чудо и Божье дитя, как хорошо, что не дожил этот человек, до того момента, как мерлин узнал, что он не больше, чем трус.

-Тогда я пошла, — и Леди Озера, скрытая в очередном ложном облике уходит. Она теряет интерес к Мерлину, считая его отжившим материалом. Ей важно спастись от Мелеаганта, от его мстительного преследования, в котором он желает выведать про второй Грааль… вода уже кипит, вода уже действительно теплеет, и находиться в собственном саду Леди Озера уже не может и она трусливо бежит по всей Британии от преследования Мелеаганта, вот откуда идут эти сменные облики! Вот откуда идут смерти молодых девушек (о, как же Леди Озера не выносит юность и красоту молодости!), и смерти настигают темноволосых, как она не любит темные волосы! Всегда мужчины, которыми она управляла, влюблялись в темноволосых обольстительных девиц, заставляя леди Озера принимать свои меры, ведь никогда никто не желает отпускать добычи.

И Леди Озера уходит, оставляя Мерлина собираться. Мерлин не желает гневить короля, и планирует убраться прочь в самый короткий, из всех возможных, срок, но как же держит память! Как она, проклятая, держит!

Вот здесь, например, два десятка лет назад в кресле сидел король Утер и плакал, и трясся, как дитя, умоляя Мерлина совершить великий грех, а Мерлин…нет, он стоял не подле кресла, а вот здесь, возле очага, и сердце его разрывалось от сомнения, жалости и отвращения одновременно. До того вечера Мерлин даже не думал, что можно испытать такую гамму чувств за один только раз. Позже были и другие многоуровневые гаммы и драмы, разыгрывались настоящие трагедии и слезы лились здесь горькие…

И сейчас, кажется, Мерлин слышит голос прекрасной Герцогини Корнуэл, которую сгубила ее же красота.

-Как поступить мне, Мерлин? Я беременна… в моем чреве плод обмана.

Он и сейчас будто бы видит ее темные волосы, разбросанные по худым плечам, подергивающееся тело и все такие же прекрасные темно-зеленые глаза, которыми смотрит на него Моргана. Только вот… Герцогиня смотрела с добром, даже зная, что он виновник ее несчастий, она жалела его, а Моргана смотрит с ненавистью, даже когда он спасал ее. Она ненавидит. И золотой блеск от силуэта герцогини еще подрагивает пылью на том же кресле, где рыдал когда-то Утер, не видевшийся более со своей любовницей и даже не посетивший ее похороны.

И тут же другой облик приходит в память — герцогиня, с опухшим от слез лицом, выплаканными, потускнелыми глазами, протягивает к нему длинные ледяные руки и почти что воет, цепляясь за его одеяния:

-Вытрави…вытрави его, Мерлин. Из моего чрева! Я не могу родить этого ублюдка. в нем ЕГО кровь!

Как тяжела память, как она легко разрушает его сознание шаг за шагом, порождаясь будто бы из естественности, но обращаясь в ужасные, ледяные щупальца, в змей, что обвивают его горло петлей!

-Мерлин?! — голос слишком знаком и слишком тяжел для этой минуты. Мерлин вздрагивает и оборачивается, чтобы увидеть Моргану перед собою. Она стоит — само воплощение скорби, которому и хочется верить, и нельзя. Ярость — нахлынувшая сиюминутная ярость на фею, отступила и теперь она видит перед собою не врага, и не человека, что разрушил ее жизнь, а простого старика, который перед дыханием грядущей серебряной вечности вынужден оставить свой приют. Может быть, он и сам осознаёт это, но как не хочется произносить это слух.

-Пришла поглумиться? — спрашивает Мерлин. Он хочет, чтобы его слова прозвучали резко и даже грубо, он хочет показать, что знает все ее замыслы и видит ее саму насквозь, но вместо этого голос его безжизнен. Вместо обещанного «ха-ха, я на три шага впереди тебя», звучит «добивай…». И добивать Моргане не хочется. Она не собирается бить камнями того, кто уже забит ими.